Как отреставрировать своими руками кухонный гарнитур


Как отреставрировать своими руками кухонный гарнитур


X

ПРОТОКОЛЫ ДОПРОСА Д.Г. ПАВЛОВА

(почему генералам поменяли статью «Измена Родине» на статью «Халатность» или как Павлов «ослаблял мобилизационную готовность войск»)

Одной из странностей «Дела Павлова» было то, что обвинение на следствии и суде строилось по статье 58, «Измена Родине», а приговор был вынесен по статьям «Халатность» и «Неисполнение должностных обязанностей». Историк А.Б. Мартиросян дал такое объяснение этой «странности»: Сталин не мог позволить себе в условиях войны напрямую обвинять армейское начальство уровня командующих округов и армий в предательстве, т. к. это могло привести к полному развалу армии в условиях отступления и даже привести к самосудам солдат над командирами. Поэтому в приговоре Павлову, который потом отдельным приказом был зачитан по войскам, ни его, ни его подельников не обвиняли в предательстве. В протоколах допроса практически нет упоминаний о Директивах «от 12 июня» и о том, что, начиная с 18 июня, в ЗапОВО поступали команды о приведении этого округа в боевую готовность. А ведь именно их Павлов и не выполнил.

С одной стороны, надо учитывать, что следователей в июле 1941 г. не слишком интересовал вопрос о том, были или не были направлены в ЗапОВО такие приказы перед 22 июня. Они искали заговор, искали предателей. Тем более что наличие данных директив было для них очевидно, им и в голову не приходило, что через 30 лет сам бывший начальник Генерального штаба Г.К. Жуков будет всех уверять, что ни он, ни нарком обороны «не отдавали» в западные округа вообще никаких приказов о повышении боевой готовности и о выдвижении к границе. Точнее напишет, что нарком Тимошенко давал некие «рекомендации» командующим западными округами провести «учения в сторону границы». А еще Жуков будет всех уверять, что именно Сталин не дал им с Тимошенко привести войска на границе в боевую готовность, и из-за этого якобы и произошла трагедия 22 июня. Но в июле 1941 года такой вопрос перед следователями в принципе не стоял и его подследственным практически не задавали.

С другой стороны, есть еще одно объяснение того, почему в протоколах почти нет упоминаний об июньских Директивах «Для повышения боевой готовности…» и не делается подробный разбор того, что сделал или не сделал Павлов и ему подобные в связи с поступающими в округ приказами о повышении боевой готовности. Если делать упор именно на предвоенных действиях Павлова и подробно рассматривать именно то, как Павлов «ослаблял мобилизационную готовность войск», то судить его придется именно и только за предательство, т. к. прямое невыполнение приказов наркома фактически и есть измена. Видимо, Сталин сразу, уже на первом этапе следствия, дал следователям установку: в случае, если не будет прямого признания в военном заговоре и измене, акцент на предвоенных действиях Павлова и остальных не делать. По крайне мере, в четырех из пяти протоколов, опубликованных на сегодняшний день, именно эта тенденция и просматривается.

Если внимательно читать протоколы допроса генерала Павлова после его ареста 4 июля 1941 года (после того как рухнул Белорусский округ — Западный фронт и Минск был сдан уже 29 июня), можно найти подтверждение тому, что на определенном этапе в Белоруссии все вроде бы выполнялось, как и в соседнем Киевском округе, достаточно четко. Майско-июньские директивы из Москвы приходили вовремя и выполнялись штабом округа исправно, и окружные директивы частям округа на основании распоряжений Москвы (вроде как) отрабатывались. И Директиву от 10 июня на повышение боевой готовности и фактическое приведение в действие «планов прикрытия» Павлов получил тоже вовремя. Но основной саботаж был скорее в сроках исполнения приказов и директив Москвы («разгильдяйством» то, что началось в Белоруссии, «вдруг», в эти дни действия командования не назвать).

Необходимо достаточно подробно привести показания Павлова, т. к. это позволит лучше понять события, происходившие в те дни в Белоруссии. Именно подробное чтение данных протоколов дает более точное понимание действий Павлова о том, как он и его заместители «выполняли» данные директивы о повышении боевой готовности округа (выделения и подчеркивания в протоколах мои — для акцентирования внимания на датах и событиях).

Протокол первого допроса от 7.07.1941 г. возьмем из все того же «сборника Яковлева».

«№ 630. Протокол допроса арестованного ПАВЛОВА Д.Г.

7 июля 1941 г.

 Допрос начат в 1 час 30 мин.

Вопрос: Вам объявили причину вашего ареста?

Ответ: Я был арестован днем 4 июля с. г. вДовске, где мне было объявлено, что арестован я по распоряжению ЦК Позже со мной разговаривал зам. пред. Совнаркома Мехлис и объявил, что я арестован как предатель.

Вопрос: В таком случае приступайте к показаниям о вашей предательской деятельности.

Ответ: Я не предатель. Поражение войск, которыми я командовал, произошло по не зависящим от меня причинам.

Вопрос: У следствия имеются данные, говорящие за то, что ваши действия на протяжении ряда лет были изменническими, которые особенно проявились во время вашего командования Западным фронтом.

Ответ: Я не изменник, злого умысла в моих действиях, как командующего фронтам, не было.

Я также не виновен в том, что противнику удалось глубоко вклиниться на нашу территорию.

Вопрос: Как же в таком случае это произоилло?

Ответ: Я вначале изложу обстановку, при которой начались военные действия немецких войск против Красной армии.

В час ночи 22 июня с.г. по приказу народного комиссара обороны я был вызван в штаб фронта. Вместе со мной туда явились член Военного совета корпусной комиссар Фоминых и начальник штаба фронта генерал-майор Климовских.

Первым вопросам по телефону народный комиссар задал: «Ну, как у вас, спокойно?» Я ответил, что очень большое движение немецких войск наблюдается на правом фланге, по донесению командующего 3-й армией Кузнецова, в течение полутора суток в Сувальский выступ шли беспрерывно немецкие мотомехколонны. По его же донесению, на участке Августов — Сопоцкин во многих местах со стороны немцев снята проволока заграждения. На других участках фронта я доложил, что меня особенно беспокоит группировка «Бялоподляска».

На мой доклад народный комиссар ответил: «Вы будьте поспокойнее и не паникуйте, штаб же соберите на всякий случай сегодня утром, может, что-нибудь и случится неприятное, но смотрите, ни на какую провокацию не идите. Если будут отдельные провокации — позвонитё’. На этом разговор закончился.

Согласно указанию наркома я немедленно вызвал к аппарату ВЧ всех командующих армий, приказав им явиться в штаб армии вместе с начальниками штабов и оперативных отделов. Мною также было предложено командующим привести войска в боевое состояние и занять все сооружения боевого типа и даже недоделанные железобетонные».

По некоторым данным, Павлов имел разговор с Тимошенко еще раньше, чуть ли не из театральной ложи: он вечером был на спектакле в театре и разговаривал с Тимошенко по телефону, доставленному в театр специально для этого. Интересно именно поведение наркома обороны Тимошенко. Павлов явно подставляет наркома, дает намек, что в поведении наркома как минимум видно нечто странное: Тимошенко даже «в час ночи» не сообщает по спецсвязи командующему округом важнейшую информацию о том, что в округа уже пошла та самая «Директива № 1» Которая сообщает командованию западных округов дату вероятного нападения, 22–23 июня, и которая дает команду «быть в полной боевой готовности», встретить нападение немцев!

Тимошенко предлагает всего лишь утром собрать штаб округа, «на всякий случай», «может, что-нибудь случится неприятное». А ведь тот же нарком ВМФ адмирал Н.Г. Кузнецов, которому Тимошенко за пару часов до этого, в 23.00 21 июня сообщает, что возможно утром будет война, отправив на флоты свой приказ-команду на перевод флота с повышенной БГ в полную, тут же начинает обзванивать флотское командование и доводить до них свой приказ еще и устно, открытым текстом, не опасаясь, что «могут подслушать враги», — ждите ВОЙНУ! А нарком и Командующий всей армии маршал С.К Тимошенко в эти же минуты Павловых в округах «успокаивает» по телефону: «Вы будьте поспокойнее и не паникуйте, штаб же соберите на всякий случай сегодня утром, может, что-нибудь и случится неприятное…» А ведь в это же время, к часу ночи, «Директива № 1» в Минск уже поступила (ее, правда, еще не расшифровали к 1.00), но об этом чуть позже.

«На это мое распоряжение Кузнецов ответил, что, согласно ранее мною данным указаниям, патроны войскам он раздал и в настоящее время приступает к занятию сооружений.

Командующий 10-й армией Пшубев доложил, что у него штабы корпусов после военной игры оставлены для руководств войсками на томместе, где им положено быть по плану. Я предупредил Голубева, чтобы он войска держал в полной боевой готовности и ждал моих дальнейших распоряжений.

Коробков, командующий 4-й армией, доложил, что у него войска готовы к бою. Боеготовность Брестского гарнизона он обещал проверить. На это я Коробкову указал, что гарнизон должен быть на томместе, где ему положено по плану, и предложил приступить к выполнению моего приказания немедленно».

В следующем протоколе от 9 июля Павлов укажет другую дату вывода частей из Бреста. Павлов явно испугался, зная, что в городе этих 3-х дивизий быть не должно. Но главное, в этом протоколе сказано, что «гарнизон должен быть на томместе, где ему положено по плану», и Коробков якобы получает команду от Павлова вывести дивизии из крепости только в ночь на 22 июня — «предложил приступить к выполнению моего приказания немедленно». «Приказанием» тут может быть только команда на вывод этих дивизий из крепости на рубежи обороны вокруг города согласно «плана прикрытия». Сам Коробков заявит на суде 22 июля, что никаких приказов от Павлова на вывод частей из Бреста он вообще не получал, ни в ночь на 22 июня, ни ранее. Также обратите внимание на то, как в это же время действует командующий 3-й армией генерал В.И. Кузнецов — «патроны войскам он раздал и в настоящее время приступает к занятию сооружений». Правда, Павлов приписывает себе заслугу в действиях Кузнецова…

«…От командующего 10-й армией — «все спокойно»; от 4-й армии — «всюду и все спокойно, войска выполняют поставленную вами задачу». На мой вопрос, выходит ли 22-я танковая дивизия из Бреста, получил ответ: «Да, выходит, как и другие части». Командующий 3-й армией ответил мне, что у него ничего нового не произошло. Войска Иванова — начальника укрепрайона — находятся в укреплениях, 56-я стрелковая дивизия выведена на положенное ей место по плану; 27-я стрелковая дивизия тоже на своем месте, она примерно за месяц до начала военных действий мною была переведена из Сопоцкин — Гродно на Августов — Граево, Сухового. Эти места утверждены Генеральным штабом.

..Явившиеся ко мне в штаб округа командующий ВВС округа Копец и его заместитель Таюрский доложили мне, что авиация приведена в боевую готовность полностью и рассредоточена на аэродромах в соответствии с приказом НКО.

Этот разговор с командующими армий происходил примерно около двух часов ночи».

Тут Павлов уже хитрит, пытаясь не упоминать о том, что к этому времени — «окало двух часов ночи» — «Директива № 1» уже была и принята и расшифрована, но, похоже, Павлов о ней командующим армиями не сообщил.

«В 3 часа 30 минут народный комиссар обороны позвонил ко мне по телефону снова и спросил, что нового.

Я ему ответил, что сейчас нового ничего нет, связь с армиями у меня налажена и соответствующие указания командующим даны».

В это время никакой связи с армиями уже не было, но «Директиву № 1» в армии направили несколько раньше, около 3–00. Правда, не во все.

«Одновременно я доложил наркому, что вопреки запрещению начальником ВВСЖигаревым заправить самолеты бензином НЗ и заменить моторы за счет моторов НЗ я такое распоряжение отдал Копну и Таюрскому. Народный комиссар это мое распоряжение одобрил. Я обещал народному комиссару дальнейшую обстановку на моем участке доложить после вторичных переговоров с командующими армий».

Жигарев в это время был командующим ВВС Красной армии. Ссылаться на указания другого командира, конечно, можно, но не очень красиво. Зато сам Павлов и командующий авиацией округа И. Копец, по воспоминаниям летчиков этого округа, за пару дней до 22 июня и давали команды сливать топливо и снимать вооружения с истребителей, отменяя приказ по округу о приведении в боевую готовность истребительных авиаполков.

«Вопрос: Почему же все-таки немцам удалось прорвать фронт и углубиться на нашу территорию?

Ответ: На Брестском направлении против 6-й и 42-й дивизий обрушилось сразу 3 механизированных корпуса, что создало превосходство противника, как численностью, так и качеством техники. Командующий 4-й армией Коробков, потеряв управление и, по-видимому, растерявшись, не смог в достаточной мере закрыть основного направления своими силами, хотя бы путем подтягивания на это направление 49-й дивизии. На

6-ю и 42-ю дивизии на этот же Брестском направлении противником была брошена огромная масса бомбардировочной авиации. По докладу Коробкова, эта авиация со всей тщательностью обрабатывала расположение нашей пехоты, а пикирующие бомбардировщики противника выводили из строя орудие за орудием. Господство авиации противника в воздухе было полное, тем паче, что наша истребительная авиация уже в первый день одновременным ударом противника ровно в 4 часа утра по всем аэродромам была в значительном количестве выбита, не поднявшись в воздух. Всего за этот день выбито до 300 самолетов всех систем, в том числе и учебных. Все это случилось потому, что было темно и наша авиация не смогла подняться в воздух. Я лично не мог физически проверить, как была рассредоточена на аэродроме авиация, в то время как командующий ВВС Копец и его заместитель Таюрский, зам. по политчасти Листров и начальник штаба ВВС Тараненко доложили мне, что приказ наркома обороны о сосредоточенном расположении авиации ими выполнен».

Фраза «приказ наркома обороны о сосредоточенном расположении авиации ими выполнен» так записана в протоколе. Возможно, Павлов оговорился и хотел сказать: «приказ наркома обороны о рассредоточенном расположении авиации», а, возможно, случайно выдал реальное положение дел и подставил Тимошенко… Павлов пытается свалить вину на мертвого Копца, который якобы доложил Павлову, что авиация округа рассредоточена согласно Директивы Тимошенко от

19 июня за № Л/г 0042. Кстати, в этой директиве команда на маскировку и рассредоточение дается не только авиационным частям, но и прочим воинским подразделениям:

«№ 582. Приказ Комиссара обороны Союза ССР

№ Л/г 0042

19 июня 1941 г.

Совершенно секретно.

Экз. № 1

СОДЕРЖАНИЕ: О маскировке аэродромов, воинских частей и важных военных объектов округов.

По маскировке аэродромов и важнейших военных объектов до сих пор ничего существенного не сделано….

Скученное и линейное расположение самолетов на аэродромах при полном отсутствии их маскировки и плохая организация аэродромного обслуживания с применением демаскирующих знаков и сигналов окончательно демаскируют аэродром….

Аналогичную беспечность к маскировке проявляют артиллерийские и мотомеханизированные части: скученное и линейное расположение их парков представляет не только отличные объекты наблюдения, но и выгодные для поражения с воздуха цели….

Ничего не сделано по маскировке складов и других важных военных объектов.

ПРИКАЗЫВАЮ:

…3. Категорически воспретить линейное и скученное расположение самолетов; рассредоточенным и замаскированным расположением самолетов обеспечить их полную ненаблюдаемость с воздуха.

6. Округ<мм, входящим в угрожаемую зону, провести такие же мероприятия по маскировке: складов, мастерских, парков и к 15.07.41 обеспечить их полную ненаблюдаемость с воздуха.

7. Проведенную маскировку аэродромов, складов, боевых и транспортных машин проверить с воздуха наблюдением отв. командиров штабов округов и фотосъемками. Все вскрытые ими недочеты немедленно устранить.

8. Исполнение донести 1.07 и 15.07.41 через начальника Генерального штаба.

Народный комиссар обороны СССР маршал Советского Союза (С. Тимошенко)

(Начальник Генерального штаба Красной Армии генерал армии (Жуков)».)

(РГВА. Коллекция документов. Машинопись, подлинник, автограф)

Все вроде бы хорошо. Вот только дату на исполнение тут Тимошенко дает интересную: к 15 июля! А ведь в эти дни дата «22 июня» для высшего руководства страны становится все более реальной. Ведь накануне, 18 июня, в западные округа направлен еще один приказ-телеграмма о приведении приграничных частей в боевую готовность (об этой телеграмме будет сказано на суде 22 июля), срок исполнения которой был — «к 24.00 21 июня»! А Тимошенко Директивой от 19 июня ставит задачу закончить рассредоточение и маскировку частей западных округов аж к 15 июля. Но так в армии не делается, нельзя дать команду привести в боевую готовность воинские части через 3 дня, к полуночи 21 июня, и на следующий день поставить срок рассредоточения и маскировки спустя 3 недели!

Армию нельзя долго держать в полной боевой готовности. Либо пора воевать, либо пора сливать топливо, сдавать боеприпасы на склады и возвращаться в казармы. Т. е. высшее военное командование, посылая 18 июня в округа телеграммы о приведении в боевую готовность, четко знало, что в ближайшие 4 дня возможно нападение Германии (и то, что высшее командование точно знало дату нападения — 22 июня, уже обсуждалось в предыдущих главах и будет рассматриваться дальше). И то же командование в лице того же Тимошенко устанавливает срок по рассредоточению и «маскировке аэродромов, воинских частей и важных военных объектов округов» аж на 15 июля?! Однако приказ о маскировке аэродромов и самолетов был не только 19 июня. М. Солонин в своей книге «Новая хронология катастрофы. Одесса-Киев» (М. 2010 г.) пишет, что 20 июня вышел еще один Приказ наркома о маскировке именно авиации, подписанный Тимошенко, Жуковым и Маленковым — № 0043. И в нем говорилось:

«Такое отношение [к маскировке] как к одному из главных видов боевой готовности ВВС дальше терпимо быть не может..

К 1 июля произвести маскировку всех аэродромных сооружений применительно к фону местности…

5 На лагерных аэродромах самолеты располагать рассредоточенно под естественными и искусственными укрытиями по окраинам летного поля, не допуская их расстановки по прямым линиям…».

И в этом приказе «п. 5.» авиаторы должны были выполнить немедленно, не дожидаясь «1 июля»! Правда, только в том случае, если бы они эту директиву от Павловых получили..

«Вопрос: Имели ли вы сообщение, что на границе появились самолеты противника?

Ответ: Такое сообщение я получил одновременно с начетом бомбежки.

Минский центральный пост ВНОС получил сообщение о перелете государственной границы авиацией противника через 4 минуты, а приграничные аэродромы это сообщение получили значительно раньше, но подняться в воздух не смогли, так как новой техникой в ночных полетах не овладели».

Для сравнения напомню, что в одном округе летчики на «устаревших» И-16 и на новейших МиГ-1 и Миг-3 смогли и перелететь на новые аэродромы в ночь на 22 июня, и в бой вступали. Да и первые сбитые Bf-109 над тем же Брестом были от действия тех же «устаревших» И-16.

«Вопрос: Расскажите, как дальше развивались события на фронте.

Ответ: Штабом фронта 23 июня была получена телеграмма Болдина, адресованная одновременно и в 10-ю армию, о том, что 6-й мехкорпус имеет только одну четверть заправки горючего. Учитывая необходимость в горючем, ОСГ (Отдел снабжения горючим) еще в первый день боя отправил в Барановичи для 3-го мехкорпуса все наличие горючего в округе, т. е. 300 тонн. Остальное горючее для округа по плану генштаба находилось в Майкопе. Дальше Барановичи горючее продвинуться не смогло из-за беспрерывной порчи авиацией противника железнодорожного полотна и станций…

Основной причиной всех бед считаю огромное превосходство танков противника и его новой материальной части и огромное превосходство авиации противника…»

Заявление о том, что в ЗапОВО у Павлова было всего 300 тонн горючего, вызывает недоверие у «разоблачителей сталинизма», мол, не может такого быть — «всего» 300 тонн на всю Белоруссию! Но слова из протокола не выкинешь. Впрочем, в задачи данного исследования все-таки не входит выяснение того, сколько топлива на самом деле было заготовлено в Белоруссии для нужд округа и почему немцам в той же Белоруссии в итоге досталось несколько десятков тысяч тонн топлива, которые они потом использовали в войне против нас.

«Вопрос: А в чем ваша персональная вина в прорыве фронта?

Ответ: Я предпринял все меры для того, чтобы предотвратить прорыв немецких войск. Виновным себя в создавшемся на фронте положении не считаю».

В принципе здесь Павлов почти не врет. После нападения Германии он действительно вроде бы делал все правильно (по мнению многих историков). Он и до

22 июня вроде делал все правильно и выполнял свои обязанности, и после 22 июня изображал что-то вполне «правильное». Но, похоже, именно изображал.

«Вопрос: Сколько времени вы командовали Западным Особым военным округом?

Ответ: Один год….

Вопрос: Если основные части округа к военным действиям были подготовлены, распоряжение о выступлении вы получили вовремя, значит, глубокий прорыв немецких войск на советскую территорию можно отнести лишь на счет ваших преступных действий как командующего фронтом.

Ответ: Это обвинение я категорически отрицаю. Измены и предательства я не совершал.

Вопрос: На всем протяжении госграницы только на участке, которым командовали вы, немецкие войска вклинились глубоко на советскую территорию. Повторяю, что это результат изменнических действий с вашей стороны.

Ответ: Прорыв на моем фронте произошел потому, что у меня не было новой материальной части, сколько имел, например, Киевский военный округ…»

Если части округа были подготовлены к войне, т. е. приведены в боевою готовность заранее, если приказ о «выступлении» в ночь на 22 июня сам Павлов получил вовремя, действительно, как еще объяснить разгром войск округа? Павлов заявляет, что против его войск действовала более мощная группировка немцев, чем против «соседей» на Украине (что правда), что войск в Белоруссии было меньше, чем в том же КОВО, и это «вполне логичное объяснение» так до сих пор и гуляет по тематической литературе. Правда, те же авторы умудряются «забывать», что разгром наших войск в той же Прибалтике произошел именно потому, что превосходство немцев там было чуть не трехкратное… А если приведение в БГ не состоялось? Если оно было сорвано или его вообще не было, как уверяют эти же историки? Так приводили ли заранее в боевую готовность войска в Белоруссии? Следователь и сам Павлов знают, что приводили… А вот начальник штаба 4-й армии генерал Сандалов прямо пишет, что: «…войска Западного Особого военного округа, как и 4-й армии, входившей в его состав, не были приведены в боевую готовность и 21 июня занимали крайне невыгодное положение, которое не позволило отразить первые мощные удары врага и повлекло большие потери и серьезные поражения в приграничных сражениях» (Сандалов Л.М. 1941. На московском направлении. — М.: Вече, 2006, с. 415). «Директива № 1» пришла в Минск не критически поздно, «к часу ночи», но разгром состоялся. Значит, Павлов все-таки что-то не сделал именно перед 22 июня. Жаль, что сам следователь эту тему не развил.

«Вопрос: Напрасно вы пытаетесь свести поражение к независящим от вас причинам. Следствием установлено, что вы являлись участником заговора еще в 1935 г. и тогда еще имели намерение в будущей войне изменить родине. Настоящее положение у вас на фронте подтверждает эти следственные данные.

Ответ: Никогда ни в каких заговорах я не был и ни с какими заговорщиками не вращался. Это обвинение для меня чрезвычайно тяжелое и неправильное с начала до конца. Если на меня имеются какие-нибудь показания, то это сплошная и явная ложь людей, желающих хотя бы чем-нибудь очернить честных людей и этим нанести вред государству.

Допрос окончен в 16 час. 10 мин.

(Записано с моих слов правильно, мною прочитано. Д. Павлов)

Допросили:

Врид зам. начальника следчасти 3-го Управления НКО СССР ст. батальонный комиссар Павловский.

Следователь 3-го Управления НКО СССР мл. лейтенант госбезопасности Комаров».

(ЦА ФСБ. Архивно-следственное дело № Р-24000, Лл.23–53- Рукопись, подлинник. Сохранены стиль и орфография документа.)

Следователь постоянно пытается «раскрутить» Павлова на «предательство и измену», но Павлов держится стойко. Он так и не признал «измены» ни до суда, ни на суде; и косвенно это говорит о том, что «недозволенных методов следствия» к нему не применялось, иначе он мог признать все, что угодно. Однако следователь указал Павлову на самое важное: «распоряжение о выступлении вы получили вовремя»1 Имеется в виду «Директива № 1 от 21.06.41 г.», которую Павлов передавал в войска почти 2 (два) часа. В ночь на 22 июня должны были привести в полную боевую готовность войска, которые уже должны были находиться в повышенной боевой готовности. И фраза «Если основные части округа к военным действиям были подготовлены» относится именно к выполнению Директив от 10–18 июня. А в последней Директиве мирного времени («№ 1») было сказано: «занять огневые точки» УРов на границе, рассредоточить на аэродромах перед рассветом авиацию («растащить по кустам за хвосты») и привести ПВО округов в повышенную боевую готовность.

Насчет нехватки новой материальной части Павлов, конечно же, врет. Новые танки Т-34 у него были в количестве 228 штук (почти вдвое меньше, чем в КОВО у Кирпоноса, но вполне достаточно, чтобы на узком театре военных действии, стесненном лесами и болотами, достойно встретить врага). Были и новые истребители МиГи. Первый таран в воздухе произошел именно в ЗапОВО у Павлова, и именно на МиГ-3- Но младший лейтенант Д. Кокорев пошел на таран именно потому, что по команде Павлова и командующего авиацией ЗапОВО Копца с части истребителей 21 июня сняли не только боеприпасы, но даже пушки и пулеметы. Так что, может быть, после 22 июня Павлов и делал все «правильно», но до 22 июня он натворил много «странного». Что и повлекло за собой все остальные поражения и трагедии…

Больше протоколов допроса Павлова в сборнике Яковлева нет. Открываем сборник документов В.П. Ямпольского «…Уничтожить Россию весной 1941 г.» (А. Гитлер, 31 июля 1940 года): Документы спецслужб СССР и Германии. 1937–1945 гг.», Сост. Ямпольский В.П., М., 2008 г., доступен также на сайте http://militera.lib.ru/ docs/ da/yampolski/index.html

В этом сборнике опубликованы 4 из 5 протоколов допроса Павлова. Протокол № 1 — это протокол от 7 июля 1941 г. Следующий допрос — 9 июля, затем — 11 июля, потом странный перерыв на 10 дней, до 21 июля, и допрос на судебном заседании 22 июля. Все эти протоколы Ямпольским приведены, не приводится только протокол от 21 июля, т. к. он засекречен до сих пор. Допросы ведутся в среднем по 3–4 часа, даже суд длился всего 3 часа, и только первый допрос от 7 июля продолжался почти 15 часов (но и протокол этого допроса самый большой).

По ходу допроса Павлов вроде бы признает и личную ответственность, и личную вину, но всячески уклоняется от признания именно заговора, организованного в сговоре группой командиров. Дело, конечно, отчасти в том, что обвинение по ст. 58 «Измена родине» вкупе с «Заговором, организованным группой лиц» означали для Павлова только расстрел. Тогда как «Халатность» и «Невыполнение своих должностных обязанностей» могли позволить отделаться понижением в должности и отправкой на фронт. И когда в Политбюро решался вопрос об участи Павлова и мере его наказания, то не все члены Политбюро голосовали именно за расстрел. На расстреле настоял Г.К. Жуков. Ему проще всего было это сделать, заявив, например, что его и наркома Директивы от 10–18 июня о повышении боевой готовности и о начале выдвижения частей к границе Павлов умышленно сорвал. А это в итоге действительно привело к гибели в Бресте трех дивизий, а потом к общему развалу фронта и сдаче Минска на 6-й день войны. Но вот что сам Павлов сообщает о событиях последней недели перед 22 июня и о том, как им выполнялись приказы из Москвы перед 22 июня.

«Протокол допроса арестованного Павлова Дмитрия Григорьевича.

Павлов Д. Г., 1897 года рождения, уроженец Горьковского края, Кологривского района, деревни Вонюх. До ареста командующий Западным фронтом, генерал армии, член ВКП(б) с 1919 г.

9 июля 1941 г.

Допрос начат в 12 час. 00 мин.

Ответ:.. мною был дан приказ о выводе частей из Бреста в лагеря еще в начале июня текущего года, и было приказано к 15 июня все войска эвакуировать из Бреста.

Я этого приказа не проверил, а командующий 4-й армией Коробков не выполнил его, и в результате

22-я танковая дивизия, 6-я и 42-я стрелковые дивизии были застигнуты огнем противника при выходе из города, понесли большие потери и более, по сути дела, как соединения не существовали. Я доверил Оборину — командир мехкорпуса — приведение в порядок мехкорпуса, сам лично не проверил его, и в результате даже патроны заранее в машины не были заложены».

Речь здесь идет о приведении мехкорпуса Оборина в боевую готовность до 22 июня. И Павлов опять уверяет, что отдал команду Коробкову на вывод дивизий из Бреста. Правда, на этот раз он говорит, что дал такую команду Коробкову чуть ли не в начале июня.

Однако в книге И.Б. Мощанского «Утрата-Возмездие» (М., 2009 г.) говорится, что на артполигоне 4-й армии, южнее Бреста, на утро 22 июня намечалось провести в присутствии представителей округа и Москвы запланированное опытно-показательное учение на тему: «Преодоление второй полосы обороны укрепленного района». К учениям предполагалось привлечь подразделения 459 стр. полка и 472 артполка 42 стр. дивизии, а также два батальона 84 стр. полка 6 стр. дивизии, дислоцированные в Бресте. Кроме того, к учению привлекался весь высший и старший комсостав 4-й армии до командиров отдельных частей включительно. Перед учениями собирались показать командному составу боевую технику, для чего на полигон пригнали танки Т-26, Т-38, бронеавтомобили, привезли артиллерию, стрелковое оружие, средства связи.

Подготовкой показа занимался командир 22 танковой дивизии. 20 июня Коробкову пришла телеграмма из округа, подтверждающая проведение учений: «Учения 42 стрелковой дивизии провести на одном из учебных фронтов второй полосы долговременной обороны укрепленного района. Для увязки вопросов организации учения 21.06.41 выезжают представители Наркомата обороны. 20.06.41. Климовских». Вечером 21 июня Павлов отложил, но не отменил учения. Техника осталась на полигоне в ночь на 22 июня, а командиры, вызванные на учения, возвратились в свои части. А утром 22 июня немцы просто расстреляли, как в тире, выставленную на полигоне технику, в которой практически не было экипажей и обслуги. Конечно, это была не вся боевая техника брестских дивизий, но командование в любом случае обязано было отменить всякие «учения» и «занятия» и вернуть ее в части после шифровки ГШ от 18 июня — помните приказ по 12-му мк ПрибОВО от 18 июня?

Запретить Павлову отменить эти «показательные занятия» с присутствием представителей Наркомата обороны могла только Москва. Но не думаю, что Павлов обращался с этим вопросом в НКО или в ГШ: он и приказы о повышении боевой готовности не выполнял, и «плановые занятия» не отменял.

В протоколе от 9 июля Павлов заявляет, будто давал команду на вывод частей из Бреста «в лагеря еще в начале июня», а не в ночь на 22 июня, как в протоколе от 7.07.1941 года. И что им «было приказано к 15 июня все войска эвакуировать из Бреста». И он опять сваливает всю ответственность на подчиненного, теперь — на Коробкова, мол, тот не выполнил его приказов.

Павлов уверяет, что еще до 15 июня дал команду вывести дивизии из Бреста и при этом не отменил «показательные занятия» с техникой этих дивизий, назначенные на 22 июня? Но если бы Павлов такие команды дал в начале июня, то никаких «занятий» и «учений» под Брестом на 22 июня не планировали бы. Какие, к черту, «занятия» 22 июня, если еще 10 пришла Директива НКО о повышении боевой готовности частей округа и о занятии ими рубежей обороны, а 18–19 июня — телеграмма об отводе приграничных частей на рубежи обороны? Если бы эти дивизии были выведены из Бреста, то некому и не с кем было бы проводить «занятия», на которые приезжали даже командиры из Москвы. Но главное то, что, уже получив Директиву от 10 июня, Павлов обязан был отменить все «учения» мирного времени и вернуть технику в расположения! А получив 18–19 июня телеграмму ГШ, эти дивизии должны были выводиться из города на рубежи обороны.

«…В отношении строительства УРов я допустил со своей стороны также преступное бездействие… В результате моей бездеятельности УРы к бою готовы не были. Из 590 сооружений было вооружено только 180–190 и то очень редкими узлами. Остальные бетонные точки пришлось использовать как временно пулеметные гнезда и убежища. Такое положение сУРами дало возможность противнику безнаказанно их обходить и форсировать.

…Я допустил беспечность с выдвижением войск к границе.

Вместо того чтобы, учитывая обстановку за рубежом, уже в конце мая месяца вывести все свои части на исходное положение и тем самым дать возможность принять правильные боевые порядки, я ожидал директив Генштаба, пропустил время, в результате чего затянул сосредоточение войск, так что война застала большую половину сил намарше в свои исходные районы».

Здесь Павлов, откровенно говоря, валяет дурака. От него не требовалось выводить войска округа на рубежи обороны «уже в конце мая». Кирпоносу в соседнем КОВО за подобную прыть не просто так настучали по голове телеграммами от 10–11 июня. В конце мая от Павлова требовалось отработать План прикрытия округа и ждать дополнительной команды на исполнение этого плана. И он до 10 июня так и делал. Майскую директиву он выполнил, и План прикрытия штабом округа был вроде как разработан. А дальше он сделал то же самое, что и Кирпонос — после получения Директив от 10–12 июня определил выход частей на рубежи обороны аж к началу июля. Однако и эти даты устанавливала Москва — НКО и Генштаб, Тимошенко и Жуков. При этом Павлов признает, что именно он «затянул сосредоточение войск, так что война застала большую половину сил на марше в свои исходные районы», но свалил вину за это и на Генштаб. Мол, «я ожидал директив Генштаба, пропустил время…». Так получал Павлов Директивы из ГШ на приведение своих частей в «повышенную боевую готовность» в середине июня и вывод их на рубежи обороны, «утвержденные Генеральным штабом»?

Конечно, получал. И хоть и с опозданием, войска к границе выдвигал…

И это подтверждается документами. 18 июня в Минск пришла директива, подписанная Ватутиным, которой предписывалось указанные в Директиве для ЗапОВО от 10 июня корпуса в спешном порядке 20 июня грузить в эшелоны и отправлять к месту сосредоточения, т. е. уже после указания «вывод указанных войск закончить к 1 июля 1941 года» ставится задача на ускорение движения (эти документы показаны в предыдущей главе). Так что движение войск в ЗапОВО к границе осуществлялось, а приказ, подписанный Ватутиным, подтверждает, что в округа 18 июня пошли указания на ускорение этого движения. И делалось все это потому, что 17 июня из Берлина поступило донесение военно-морского атташе Воронцова с точной датой и временем нападения, а в полосе ЗапОВО 18 июня был проведен облет границы на У-2, после которого задача округам ставилась с учетом даты вероятного нападения — 22 июня. Однако в реальности вывод войск был сорван: к 22 июня дивизии все еще были на марше, а брестские вообще с места не тронулись.

«В отношении складов. Я допустил схематическое утверждение складов, приближенных к границе на 50–60 км. В результате этого склады были в первые же два дня подожжены авиацией противника или наши войска вынуждены были, отходя, рвать их сами.

В отношении авиации. Я целиком доверил на слово рассредоточение авиации по полевым аэродромам, а на аэродромах по отдельным самолетам не проверил правильность доклада командующего ВВС Копца и его заместителя Таюрского, допустил преступную ошибку, что авиацию разместили на полевых аэродромах ближе к границе, на аэродромах, предназначенных для занятий на случай нашего наступления, но никак не обороны.

В результате таких действий в первый же день войны авиация понесла огромные потери, не успев подняться в воздух из-за краткости расстояния от госграницы до аэродрома».

Речь идет о полевых аэродромах разного назначения. Часть их строилась для обороны в глубине округа на случай нападения Германии и возможного отступления, а часть — для последующего наступления на Запад после отражения первого удара, и располагались эти последние у самой границы (т. к. предназначались для действия уже на территории Германии и Польши). Павлов и Копец разместили авиацию округа, прежде всего истребительную, именно на полевых аэродромах ближе к границе. Как пишет историк А. Исаев, Копец сделал это по некоему «испанскому опыту», не со зла. И при этом полевых аэродромов было недостаточно для того, чтобы в случае нападения перебазировать самолеты и вывести их из-под удара…

Но тут Павлов опять привирает. Сегодня точно известно, что истребители были не столько на «полевых аэродромах», сколько на стационарных, на которых именно тогда начали одновременное строительство бетонных взлетно-посадочных полос (и это также пытаются назвать «главной причиной» разгрома авиации на земле различные историки).

Как и в ЗапОВО, в КОВО такое же строительство организовал и командующий авиацией КОВО, также расстрелянный после 22 июня.

Павлов на предыдущем допросе утверждал, что авиация не смогла дать отпор врагу, летчики не имели опыта полетов в ночное время: «..Это случилось потому, что было темно и наша авиация не смогла подняться в воздух». Но, вообще-то, в июне светает рано, и солнце встает как раз за спиной у наших летчиков, а немцы летели навстречу солнцу. Первые воздушные бои и первые сбитые немецкие самолеты в этом округе были уже в 3–30-4.00 утра. Совершили это не многоопытные капитаны и майоры, а молодые лейтенанты. И, к слову, истребители на аэродромах были уничтожены не в первые минуты нападения, а в течение всего дня 22 июня и в последующие несколько дней. Так что причина не в «малоопытности» наших летчиков, «не умеющих летать ночью», а в скученном размещении истребителей на аэродромах у самой границы и отсутствии запасных площадок. А это уже — прямая «заслуга» Павлова и Копца, тем более, что в компетенции командующего авиации округом находится и обучение летчиков-истребителей, в том числе и обучение ночным полетам. В других округах ночным полетам обучали, и летчики летать умели, а в ЗапОВО, видимо, «забыли»?

Но заметьте — Павлов ни слова не говорит о том, что «причиной гибели» самолетов в ЗапОВО было одновременное строительство бетонных взлетно-посадочных полос чуть ли не на всех стационарных аэродромах округа. Как пытается уверять современный историк А. Исаев. По горячими следам Павлов указывает другие причины. А ведь одно время в этом «строительстве» обвиняли даже… Берию! Это он оказывается «виноват» в том, что строились ВПП.

«Также одним из вредных моментов является недостаток солярового масла для танковых дизелей, в результате чего 6-й мехкорпус бездействует. При проверке мною в 5-м отделе Генштаба и УСГ (начальник Ермолин и в УСГ — начальник Котов) мне доложили, что горючего для ЗапОВО отпущено потребное количество и хранится в Майкопе, тогда как на самом деле оно должно было храниться в Белостоке. Практически получилось, что на 29 июня в ЗапОВО недополучено 1000 тонн горючего. Надо полагать, что Котов и Ермолин доложили правительству, что ЗапОВО обеспечено полностью горючим, не указав места его нахождения, тем самым ввели правительство в заблуждение».

Опять Павлов «переводит стрелки» на других командиров, вплоть до Генштаба. ПА Ермолин — в 1940–1941 гг. генерал-майор, начальник 5-го Управления устройства тыла и снабжения ГШ КА — не был репрессирован. Начальник УСГ (Управление снабжения горючим) КА генерал-майор танковых войск Котов Петр Васильевич, бывший штабс-капитан, не был репрессирован. (Кстати, Котов П.В. якобы один из двух прототипов комдива Котова Сергея Петровича» (рабоче-крестьянского происхождения из «шедевра» Н. С. Михалкова «Утомленные солнцем» и «Утомленные солнцем-2». Другой прототип — Котов Николай Яковлевич, подполковник царской армии, в 1937 году — комдив, был расстрелян в 1938 году.)

«…Таким образом, я признаю себя виновным:

1. В том, что благодаря своей бездеятельности я совершил преступления, которые привели к поражению Западного фронта и большим потерям в людях и материальной части, а также и к прорыву фронта, чем поставил под угрозу дальнейшее развертывание войны…

Вопрос: Все эти ваши предательские действия, о которых вы показали, являются результатом не благодушия, а умышленного предательства. Будучи участником антисоветского заговора, вы проводили вредительскую работу в округе, заведомо зная о ее последствиях в предстоящей войне с Германией. Предлагаем вам рассказать правдиво о вашем организованном предательстве — той системе, которую вы создали среди своих подчиненных.

Ответ: Ни от кого задания открыть Западный фронт я не получал, но мое преступное бездействие создало определенную группу командного, политического и штабного состава, которые творили в унисон мне. Так, например, начальник штаба Климовских своих прямых обязанностей по проверке, как выполняются отданные мной распоряжения, совершенно не выполнял….

Вопрос: Вы снова рассказываете о предательских действиях отдельных лиц. От вас требуют, чтобы вы рассказали об умысле этих действий. Вы, как заговорщик, открыли фронт врагу намеренно, противник знал всю вашу дислокацию и планы действий, еще раз предлагаем именно об этом рассказать сейчас следствию.

Ответ: Происшедшее на Западном фронте заставляет меня быть убежденным в большом предательстве на Брестском направлении. Мне неизвестен этот предатель, но противник рассчитал удар совершенно точно по тому месту, где не было бетонных точек и где наиболее слабо бьлла прикрыта река Буг. Повторяю, что намеренно я фронт врагу не открывал. Прорыв немцев получился благодаря моей бездеятельности и невыполнению указаний ЦК о постоянной мобилизационной готовности.

Вопрос: Следствие убеждено, что вы умышленно предали фронт, и будет разоблачать вас в этом.

Допрос окончен в 15 час. 10 мин.

Стенограмма записана с моих слов правильно, мною прочитана. Д. Павлов

Допросили:

(Зам. начальника следчасти 3-го Управления НКО СССР ст. батальонный комиссар Павловский) (Следователь 3-го Управления НКО СССР мл. лейтенант госбезопасности Комаров».)

(ЦА ФСБ России)

Павлов постоянно выводит дело на свою личную «преступную бездеятельность» и «халатность», а также на то, что он слишком доверял своим подчиненным, забывая проверить то, как они выполняют его указания. Однако в этом протоколе он дает намек на неких вышестоящих начальников: «Происшедшее на Западном фронте заставляет меня быть убежденным в большом предательстве на Брестском направлении. Мне неизвестен этот предатель, но противник рассчитал удар совершенно точно по тому месту, где не было бетонных точек и где наиболее слабо была прикрыта река Буг…» Павлов прекрасно понимает и признает, что он сделал: «…благодаря своей бездеятельности я совершил преступления, которые привели к поражению Западного фронта и большим потерям в людях и материальной части, а также и к прорыву фронта, чем поставил под угрозу дальнейшее развертывание войны».

Однако на допросе 11 июля Павлов говорит уже именно о заговоре.

«Протокол допроса арестованного Павлова Дмитрия Григорьевича…

11 июля 1941 г. Допрос начат в 13 час. 30 мин.

Вопрос: На допросе 9 июля т[екущего] г[ода] вы признали себя виновным в поражении на Западном фронте, однако скрыли свои заговорщические связи и действительные причины тяжелых потерь, понесенных частями Красной Армии в первые дни войны с Германией.

Предлагаем дать исчерпывающие показания о своих вражеских связях и изменнических делах.

Ответ: Действительно основной причиной поражения на Западном фронте является моя предательская работа как участника заговорщической организации, хотя этому в значительной мере способствовали и другие объективные условия, о которых я показал на допросе 9 июля т. г.

Вопрос: На предыдущем допросе вы отрицали свою принадлежность к антисоветской организации, а сейчас заявляете о своей связи с заговорщиками. Какие показания следует считать правильными?

Ответ: Сегодня я даю правильные показания и ничего утаивать от следствия не хочу. Признаю, что в феврале 1937 г. бывшим старшим советником в Испании Мерецковым Кириллам Афанасьевичем я был вовлечен в военно-заговорщическую организацию и в дальнейшем проводил вражескую работу в Красной Армии…

…в 1937 г. в Испании я был посвящен Мерецковым о существовании в Красной Армии заговора и привлечен к вражеской работе.

…В беседе выяснилось, что обамы сходимся в оценке состояния Красной Армии. Мы считали, что командный состав Красной Армии якобы бесправен, а политсоставу, наоборот, предоставлены излишние права. Существовавший, по нашему мнению, разброд среди комсостава вызывается якобы неправильной политикой руководства Красной Армии.

В Красной Армии, заявил Мерецков, нет единой доктрины, это хорошо понимают некоторые руководящие армейские работники, которые объединились на почве недовольства существующим в армии положением. Тогда же Мерецков сообщил мне, что Тухачевский и Уборевич возглавляют существующую в Красной Армии заговорщическую организацию, которая ставит перед собой задачу сменить негодное, с их точки зрения, руководство Красной Армией: «Вот приедем мы домой, — сказал Мерецков, — нужно и тебе работать заодно с нами»…

Вопрос: Сомнительно, чтобы Мерецков, не заручившись предварительно вашим согласием примкнуть к заговорщической организации, раскрыл бы перед вами ее руководителей в лице Тухачевского и Уборевича. Правильно ли вы показываете?

Ответ: Я показываю правильно. Откровенной беседе о существовании в армии заговорщической организации предшествовали длительные разговоры, в процессе которых Мерецков убедился, что я разделяю его точку зрения о положении в армии. Кроме того, учитывая мое преклонение перед авторитетом Уборевича, Мерецков без риска мог сообщить мне о его руководящей роли в военно-заговорщической организации.

Вопрос: Какие практические задачи поставил перед вами Мерецков?

Ответ: В этот раз никаких практических заданий Мерецков мне не давал.

Допрос прерывается в 17 час. 10 мин.

Протокол мною прочитан, с моих слов записан правильно, в чем и расписываюсь. [Д.] Павлов

Допросили:

(Зам. начальника следчасти 3-го Управления НКО СССР ст. батальонный комиссар Павловский) (Следователь 3-го Управления НКО СССР ст. лейтенант госбезопасности Комаров».)

(ЦА ФСБ России)

И все равно показания Павлова не особотянут на реальный «военный заговор». Одни только разговоры о заговоре, которые в действительности не содержат никакой реальной информации и не могли быть доказаны в суде над Павловым. Получается, что Павлов не «кололся» на заговор, а следователи не настаивали. И в любом случае говорить о «заговоре генералов», тем более об участии в нем высшего командования, сложно как минимум до тех пор, пока не будут полностью открыты архивы по этому делу. Можно только «догадываться», что Павлов действовал не в одиночку и не по «собственной инициативе» открывал фронт врагу. Павлов же усердно уходит от разговора о своих действиях в последние дни перед 22 июня — возможно, потому, что именно в этих его действиях и кроются истинные причины развала Западного округа-фронта в первые же часы войны.

Дальше в сборнике Ямпольского приводится протокол судебного заседания от 22 июля, на котором Павлову и его заместителям выносится приговор — не по статье, предусматривающей наказание за попытку военного заговора или «измену Родине», а по статье «Халатность». Однако в сборнике нет собственно обвинительного заключения, хотя именно обвинение в этом деле представляет наибольший интерес.

Обвинительное заключение удалось найти в сборнике «Органы государственной безопасности СССР в годы Великой Отечественной», Том 2 — книга первая (22.06.41–31–08.1941), часть 6. Также этот сборник есть в Интернете.

Постановлением следчасти Управления особых отделов НКВД СССР следственные дела по обвинению Павлова Д.Г., Климовских В.Е., Григорьева А.Т. и Коробкова А.А. были объединены в одно следственное дело 21 июля 1941 года.

«Обвиняемые Павлов, Климовских, Григорьев и Коробков арестованы за проведение предательской деятельности на фронте. В связи с тем, что преступления, совершенные вышеуказанными лицами проводились совместно,

Постановил:

Следственные дела по обвинению Павлова Д.Г., Климовских В.Е., Григорьева А.Г. и Коробкова А.А. объединить в одно следственное дело, присвоив ему № 193…»

((ЦА ФСБ России))

(Примечание: При Хрущеве, следователь Осетров Н.А. (1905-?) — генерал-лейтенант (1944 г.), с июня 1954 г-заместитель начальника УКГБ при СМ СССР по Смоленской области. Приказом КГБ при СМ СССР № 1525 от 15 ноября 1955 г уволен в запас по служебному несоответствию. В 50 лет. Следователь Морозов B.C. (1911-?) — полковник (1949 г.), с апреля 1950 г. — начальник секретариата Следчасти по особо важным делам МГБ СССР. Приказом МВД СССР № 2317 от 14 декабря 1953 г уволен в запас. В 42 года.)

А теперь внимательно почитаем обвинительное заключение.

«№ 436 Обвинительное заключение по делу Павлова Д.Г., Климовских В.Е., Григорьева А.Т. и Коробкова А. А.

21 июля 1941 г.

«Утверждаю»

Зам. наркома внутренних дел СССР

начальник Управления особых отделов

комиссар госбезопасности 3 ранга

Абакумов

21 июля 1941 г.

Обвинительное заключение

По следственному делу № 193 по обвинению Павлова Дмитрия Григорьевича, Климовских Владимира Ефимовича в совершении преступлений, предусмотренных статьями 58–16 и 58–11 УК РСФСР; Григорьева Андрея Терентьевича и Коробкова Александра Андреевича, предусмотренных ст. 193, п. 17 «б», УК РСФСР.

Управлением особых отделов НКВД СССР на основании поступивших материалов были арестованы командующий Западным фронтом Павлов, начальник штаба Западного фронта Климовских, начальник связи штаба того же фронта Григорьев и командующий

4-й армией этого же фронта Коробков.

Произведенным расследованием установлено, что в результате предательства интересов Родины, развала управления войсками и сдачи оружия противнику без боя была создана возможность прорыва фронта противником.

Арестованный Павлов, являясь участником антисоветского военного заговора еще в 1936 г., находясь в Испании, продавал интересы республиканцев. Командуя Западным Особым военным округам, бездействовал.

Павлов признал себя виновным в том, что в заговорщических целях не готовил к военным действиям вверенный ему командный состав, ослабляя мобилизационную готовность войск округа, и из жажды мести за разгром заговора открыл фронт врагу.

Как участник заговора Павлов уличается показаниями Урицкого, Берзина, Белова, Рожина и Мерецкова.

Климовских осужденными заговорщиками Симоновым[1] и Батениным[2] изобличается как их соучастник. Будучи привлечен в качестве обвиняемого, Климовских признал себя виновным в преступном бездействии и в том, что не принял должных мер как начальник штаба фронта для организации отпора врагу. В совершенных преступлениях изобличается показаниями Павлова и Григорьева.

Григорьев признал себя виновным в том, что он, являясь начальником связи штаба фронта, не организовал работу связи, в результате чего было нарушено управление войсками и нормальное взаимодействие частей, действующих на фронте, показав об известных ему фактах преступных действий Павлова и Климовских.

Коробков, являясь командующим 4-й армией, в первые же часы боя потерял управление войсками, допустил паникерство, трусость. Привлеченный в качестве обвиняемого, признал себя виновным в том, что как командующий не принял необходимых мер к наведению должного порядка и соблюдению дисциплины.

На основании изложенного:

Павлов Дмитрий Григорьевич, 1897 года рождения, уроженец Горьковской области, из крестьян, русский, до ареста командующий Западным фронтом, генерал армии, член ВКП(б);

Климовских Владимир Ефимович, 1895 года рождения, уроженец г. Витебска, из служащих, русский, в прошлом офицер царской армии, до ареста начальник штаба Западного фронта, генерал-майор, член ВКП(б), обвиняются в том, что, являясь участниками антисоветского военного заговора, предали интересы Родины, нарушили присягу и нанесли ущерб боевой мощи Красной Армии, то есть в совершении преступлений, предусмотренных статьями 58–16, 58–11 УК РСФСР.

Григорьев Андрей Терентьевич, 1889 года рождения, уроженец г. Москвы, русский, гр-н СССР, до ареста начальник связи штаба Западного фронта, генерал-майор, член ВКП(б), обвиняется в там, что преступно бездействовал, не организовал работу связи фронта, в результате чего было нарушено управление войсками и взаимодействие частей, то есть в совершении преступления, предусмотренного ст. 193–176 УК РСФСР.

Коробков Александр Андреевич, 1897 года рождения, уроженец Саратовской области, из крестьян, русский, бывший офицер царской армии, до ареста командующий 4-й армией, генерал-майор, член ВКП(б), обвиняется в том, что преступно бездействовал, в результате чего вверенные ему силы понесли большие потери и были дезорганизованы, то есть в совершении преступления, предусмотренного cm 193–176 УК РСФСР.

В силу ст. 208 УПК РСФСР настоящее следственное дело подлежит направлению через Главного Военного Прокурора Красной Армии на рассмотрение Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР.

Обвинительное заключение составлено 21 июля 1941 г. в г. Москве.

Замначальника с/ч Управления особых отделов НКВД СССР ст. батальонный комиссар Павловский.

«Согласен»

(Замначальника Управления особых отделов НКВД СССР майор госбезопасности Осетров)

Справка. Арестованные Павлов Д.Г., Климовских В.Е., Григорьев АЛ. и Коробков А. А. содержатся под стражей во внутренней тюрьме. Вещественных доказательств по делу нет.

(Замначальника с/ч Управления особых отделов НКВД СССР ст. батальонные комиссар Павловский».) ((ЦА ФСБ России))

Посмотрим, что прописано в статьях обвинения для Павлова и его замов — в ст. 58–16 и ст. 58–11:

58–1 а. Измена родине, т. е. действия, совершенные гражданами Союза ССР в ущерб военной мощи Союза ССР, его государственной независимости или неприкосновенности его территории, как-то: шпионаж, выдача военной или государственной тайны, переход на сторону врага, бегство или перелет за границу караются — высшей мерой уголовного наказания — расстрелом с конфискацией всего имущества, а при смягчающих обстоятельствах — лишением свободы на срок десять лет с конфискацией всего имущества.

58–16. Те же преступления, совершенные военнослужащими, караются высшей мерой уголовного наказания — расстрелом с конфискацией всего имущества.

58–11. Всякого рода организационная деятельность, направления к подготовке или совершению предусмотренных в настоящей главе преступлений, а равно участие в организации, образованной для подготовки или совершения одного из преступлений, предусмотренных настоящей главой, влекут за собой — меры социальной защиты, указанные в соответствующих статьях настоящей главы…»

Самая важная фраза в обвинительном заключении: «Павлов… не готовил к военным действиям вверенный ему командный состав, ослабляя мобилизационную готовность войск округа…». Для командира его уровня «ослабление мобилизационной готовности войск» и есть самое большое преступление, его вполне достаточно для расстрела. Важно также, что «ослабления мобилизационной готовности» вполне достаточно, чтобы напавший враг смог беспрепятственно разгромить обороняющихся. Именно ослаблением готовности войск и занимались Павлов и его подельники, саботируя Директивы НКО и ГШ о приведении в повышенную боевую готовность войск округа после 10 июня. Именно ослаблением готовности войск является отсутствие горючего в округе, размещение истребителей на самой границе, удержание в Бресте трех дивизий и еще нескольких частей, которые, согласно «Планам обороны» округа, тем более после Директив и приказов Москвы от 10–18 июня, должны были уйти из города и занять оборону вокруг него. Именно ослаблением готовности войск занимался Павлов, устраивая «плановые показательные» учения на артполигоне под Брестом 22 июня, располагая там бронетехнику брестских дивизий, как на выставке…

Ослаблением мобилизационной готовности является и то, что Павлов после получения Директив о повышении боевой готовности от 10–18 июня не вернул в части артиллерию округа с приграничных полигонов, а зенитная осталась под Минском (в 500 км от границы). Более того, Павлов отправлял артиллерию округа на «стрельбы» в том числе и после 15 июня:

«Из рапорта начальника 3-го отдела 10-й армии ЗапОВО полкового комиссара Лося от 15 июля 1941 года: «..Положение усугублялось тем, что по распоряжению штаба округа с 15 июня все артиллерийские полки дивизий, корпусов и артполки РГК (т. е. тяжелая артиллерия от 152 мм и выше) были собраны в лагеря в двух местах: Червонный Бор (между Ломжей и Замбровом) — 22 полка 10-й армии и в Обуз-Лесном — артполки тыловых дивизий армии и других частей округа…» При этом комиссар Лось сообщает не только об артиллерии своей 10-й армии: на полигоны после 15 июня загонялась артиллерия и других частей — «артполки тыловых дивизий армии и других частей округа».

«Червонный Бор (междуЛомжей и Замбровом)» находился недалеко от тогдашней границы, в районе Белостоцкого выступа, где потом, как в мешке, оказались наши войска в Белоруссии. Сегодня это территория Польши. «Обуз-Леснот — полигон под Житомиром чуть дальше от границы, но тоже в Западной Белоруссии. И часть артиллерии в любом случае 22 июня находилась на полигонах, а не там, где ей было предписано Директивой от 10 июня — «вывести в лагерь в районы, предусмотренные для них планом прикрытия (директива НКО за № 503859/сс/ов)».

Дело в том, что при «повышении боевой готовности» армейское командование обязано выполнить некие мероприятия. Например, в современной армии они такие:

— командирский состав и «сверхсрочники» переводятся при необходимости на казарменное положение;

— отменяются все виды сборов, отпуска;

— все подразделения возвращаются в расположение;

— техника текущего довольствия снимается с кратковременного хранения;

— АКБ (аккумуляторные батареи) устанавливаются на технику ТД;

— учебно-боевая техника и вооружение загружаются боеприпасами;

— усиливается наряд;

— устанавливается круглосуточное дежурство ответственных офицеров штабов;

— проверяется система оповещения и сигнализации;

— прекращается увольнение в запас;

— архивы готовятся к сдаче;

— оружие и боеприпасы выдаются офицерам и «сверхсрочникам».

В РККА тех лет при переводе с «постоянной боевой готовности» в «полную» должны были отрабатываться точно такие же мероприятия. Все эти действия в западных округах следовало отработать после получения Директив НКО и ГШ от 10–12 июня, первой фразой в которых стояло «Для повышения боевой готовности…». И уж тем более — после 18 июня, когда пришел приказ о приведении в боевую готовность оставшихся частей округов.

С получением Директивы «Для повышения боевой готовности…» Павлов просто обязан был отменить всякие «плановые занятия», «все виды сборов и отпуска». Павлов обязан был выполнить эти мероприятия, а потом начать выполнять и остальные задачи, предписанные Директивой от 10 июня и согласно Плана прикрытия округа. По этой Директиве «все подразделения возвращаются в расположение», в места дислокации, чтобы начать выходить в «районы, предусмотренные Планом прикрытия».

При повышении боевой готовности в войсках обязаны были установить аккумуляторы на технику, а технику снять с консервации и загрузить в нее вооружение и боеприпасы. И самое главное — вернуть в расположение с полигонов все подразделения. Но Павлов еще и после 15 июня дает команду отправить артиллерию из частей на полигоны к самой границе на стрельбы! Зенитную же артиллерию он «забыл» вернуть из-под Минска.

Но и это не все. Исследователь Д. Егоров пишет в своей книге «Июнь 1941. Разгром Западного фронта»: «…Дичайшая нелепая накладка случилась с 235-м гаубичным артполком 75-й дивизии 4-й армии. Как вспоминал бывший вычислитель В.Е. Козловский, в четверг, 19 июня, все имевшиеся оптические приборы были изъяты и увезены в Минск на поверку. Полк остался без панорам, буссолей, теодолитов и даже без стереотруб. По результатам зимних контрольных стрельб 235-й ГАП получил высокую оценку, но вследствие данного «мероприятия» эффективность его действий 22 июня представляется весьма сомнительной». (с.49) там же: «67-й ЛАП получил дивизионные пушки В.Г. Грабина Ф-22 или Ф-22 УСВ и 122-мм гаубицы. Однако как вспоминал П.Н. Черняев, служивший в этом полку, за несколько дней до войны было получено распоряжение: все полковое снаряжение сдать в обмен на новое. Он писал, что сдали упряжь и весь конский состав, но новых средств тяги не получили. Поэтому вся матчасть артиллерии была впоследствии потеряна, а командир полка майор Чумак погиб — ему оторвало обе ноги, и он истек кровью [76, письмо] (76. Воспоминания В.В. Свешникова, 164-й ЛАП 2-й СД)».

Интересные «накладки случились» в ЗапОВО… В эти же дни, 20 июня, в соседнем ПрибОВО в 270-м корпусном (гаубичном) артполку от командира полка некий генерал, замкомандующего округом, также требовал сдать прицелы на «поверку» в Ригу. Но дело в том, что оптика в артиллерии не сдается «на поверку» в принципе. Т. е. данные приказы преступны «по определению» (подробнее — в отдельном исследовании в следующей книге).

Кроме того, Павлов и Копец 21 июня после 18.00 дали команду с части истребителей округа, до этого находившихся в состоянии готовности № 1, с пилотами, дежурившими в кабинах сутками, слить топливо и снять вооружение с боеприпасами. Этот приказ упоминает С.Ф. Долгушин, в июне 1941-го летчик 122 ИАП. Возможно, этот приказ делался не для одного этого ИАП, а по всему округу, но не все его выполняли.

При повышении боевой готовности «учебно-боевая техника и вооружение загружаются боеприпасами». И в связи с этим стоит привести еще один факт, приводимый в ВИЖ № 3 за 1989 год: «… согласно докладу бывшего начальника штаба 22-й танковой дивизии полковника А.С. Кислицына, за две недели до войны были получены из штаба

4-й армии совершенно секретная инструкция и распоряжение об изъятии боекомплекта из танков и хранении его в складе «НЗ»». (ЦАМО СССР, Ф. 15, оп. 977 441, д. 2, л. 371). А ведь дивизия дислоцировалась в Бресте, т. е. непосредственно на границе.

Подобные факты «ослабления мобилизационной готовности» в округе Павлова историки наверняка могут назвать десятками. Но если бы все это произошло не в дни ожидания войны, то, возможно, данные факты деятельности Павлова и можно было бы попробовать списать на «извечное русское разгильдяйство». Но когда видишь, что делалось в соседних округах, возглавляемых обычными командирами (не Героями СССР к тому же), в которых подобных фактов «разгильдяйства» было намного меньше, трудно не прийти к мысли, что Павлов и его замы совершили именно измену. Тем более что действий одного Павлова в той ситуации вполне хватало для развала округа и фронта: достаточно было просто не исполнять приказы из Москвы, или только делать вид, что исполняешь.

После оглашения «обвинительного заключения» начался последний допрос Павлова и его замов на судебном заседании, после которого был вынесен окончательный приговор. Протокол суда достаточно объемен и состоит из протоколов допроса Павлова и его замов. Собранный вместе, текст показаний обвиняемых генералов дает представление о том, как развивались события в Белоруссии и какое отношение имеет ко всему этому «злодей и тиран» Сталин. Показания, относящиеся к исследуемому вопросу, я выделил.

«№ 5. Протокол закрытого судебного заседания Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР по делу Павлова Д.Г., Климовских В. Е., Григорьева А.Т. и Коробкова А. А.[3]

Москва 22

июля 1941 г.

Совершенно секретно

Отп. 1 экз.

Председательствующий — армвоенюрист В.В. Ульрих[4] Члены — диввоенюрист А.М. Орлов и диввоенюрист Д.Я. Кандыбин Секретарь — военный юрист А. С. Мазур.

В О часов 20 минут председательствующий открыл судебное заседание и объявил, что подлежит рассмотрению дело по обвинению бывшего командующего Западным фронтам генерала армии Павлова Дмитрия Григорьевича, бывшего начальника штаба Западного фронта генерал-майора Климовских Владимира Ефимовича, — обоих в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 63–2 и 76 УК БССР; бывшего начальника связи штаба Западного фронта генерал-майора Григорьева Андрея Терентьевича и бывшего командующего 4-й армией генерал-майора Коробкова Александра Андреевича, — обоих в преступлении, предусмотренном ст. 180 п. «б» УК БССР.

Удостоверившись в самоличности подсудимых, председательствующий спрашивает их, вручена ли им копия обвинительного заключения и ознакомились ли они с ним.

Подсудимые ответили утвердительно.

Оглашается состав суда и разъясняется подсудимым право отвода кого-либо из состава суда при наличии к тому оснований.

Отвода составу суда подсудимыми не заявлено.

Ходатайств до начала судебного следствия не поступило.

Судебное следствие:

Председательствующий оглашает обвинительное заключение и спрашивает подсудимых, понятно ли предъявленное им обвинение и признают ли они себя виновными.

1. Подсудимый Павлов. Предъявленное мне обвинение понятно. Виновным себя в участии в антисоветском военном заговоре не признаю. Участником антисоветской заговорщической организации я никогда не был.

Я признаю себя виновным в том, что не успел проверить выполнение командующим 4-й армией Коробковым моего приказа об эвакуации войск из Бреста. Еще в начале июня месяца я отдал приказ о выводе частей из Бреста в лагеря. Коробков же моего приказа не выполнил, в результате чего три дивизии при выходе из города были разгромлены противником.

Я признаю себя виновным в том, что директиву Генерального штаба РККА я понял по-своему и не ввел ее в действие заранее, то есть до наступления противника. Я знал, что противник вот-вот выступит, но из Москвы меня уверили, что все в порядке, и мне было приказано быть спокойным и не паниковать. Фамилию, кто мне это говорил, назвать не могу».

Павлов опять твердит о том, что он, оказывается, еще в начале июня «дал команду» о выводе трех дивизий из Бреста, а Коробков эту команду «не выполнил».

А дальше Павлов говорит нечто крайне важное для данного исследования — видимо, о «Директиве № 1», о приведении в боевую готовность войск округа в ночь на 22 июня. Павлов признает, что «Директиву № 1» он получил (около часа ночи). Вот только неясно, как командующий округом «понял по-своему» данную «директиву Генерального штаба РККА»? Павлов признает, что до наступления немцев не ввел ее в действие — не дал в войска приказ о приведении в боевую готовность, сигнал боевой тревоги. И приказ по ЗапОВО по «Директиве № 1» подписан был только в 2.30.

И чью фамилию «не может» назвать Павлов? Согласно прижившимся «байкам», ни кто иной как Сталин запрещал Павловым повышать боевую готовность вверенных им частей! Впрочем, еще в первом протоколе допроса от 7 июля Павлов прямо называл фамилию главного успокаивающего — маршала Тимошенко. Нарком обороны СССР, только что подписавший «Директиву № 1 от 21.06.41 г.», в которой командованию западных округов сообщается дата вероятного нападения Германии, звонил Павлову в час ночи 22 июня и «успокаивал», его предлагая: «Вы будьте поспокойнее и не паникуйте, штаб же соберите на всякий случай сегодня утром, может что-нибудь и случится неприятное, но смотрите, ни на какую провокацию не идите. Если будут отдельные провокации — позвоните». Это говорит нарком, дававший 10–18 июня приказы о приведении войск западных округов в повышенную боевую готовность! Тимошенко этой же ночью, получив от Сталина точную дату нападения, дает разрешение наркому ВМФ Кузнецову на приведение флота в полную боевую готовность. А Павлову предлагает не волноваться и собраться в штабе округа утром?!

«Председательствующий. Свои показания, данные на предварительном следствии несколько часов тому назад, то есть 21 июля 1941 г.[5], вы подтверждаете?

Подсудимый. Этим показаниям я прошу не верить. Их я дал будучи в нехорошем состоянии. Я прошу верить моим показаниям, данным на предварительном следствии 7 июля 1941 г.

Председательствующий. В своих показаниях от 21 июля 1941 г. (лд. 82, том 1) вы говорите: Впервые о целях и задачах заговора я узнал еще будучи в Испании в 1937 г. от Мерецкова».

Подсудимый. Будучи в Испании, я имел одну беседу с Мерецковым, во время которой Мерецков мне говорил: «Вот наберемся опыта в этой войне, и этот опыт перенесем в свои войска». Тогда же из парижских газет я узнал об антисоветском военном заговоре, существовавшем в РККА.

Председательствующий. Несколько часов тому назад вы говорили совершенно другое, и в частности, о своей вражеской деятельности.

Подсудимый. Антисоветской деятельностью я никогда не занимался. Показания о своем участии в антисоветском военном заговоре я дал, будучи в невменяемом состоянии.

Председательствующий. На том же лд. 82, там вы говорите:

«Цели и задачи заговора, которые мне изложил Мерецков, сводились к тому, чтобы произвести в армии смену руководства, поставив во главе армии угодных заговорщикам людей — Уборевича и Тухачевского». Такой разговору вас с ним был?

(Тухачевский Михаил Николаевич (1893–1937) — Маршал Советского Союза (1935)- 22 мая 1937 г. арестован по обвинению в участии в антисоветском военном заговоре. 11 июня 1937 г. Специальным судебным присутствием Верховного суда СССР осужден по ст. 58–16, 58–8 и 58–11 УК РСФСР к высшей мере наказания. Определением Военной коллегии Верховного суда СССР от 31 янв. 1957 г. реабилитирован посмертно.)

Подсудимый. Такого разговора у меня с ним не было.

Председательствующий. Какие разговоры вы имели с Мерецковым об антисоветском военном заговоре по возвращении из Испании?

Подсудимый. По возвращении из Испании в разговоре с Мерецковым о вскрытом заговоре в армии я спросил у него, куда мы денем эту сволочь. Мерецков мне ответил: «Нам, сейчас не до заговорщических дел. Наша работа запущена и нам надо, засучив рукава, работать».

Председательствующий. На предварительном следствии 21 июля 1941 г- вы говорили по этому поводу совершенно другое. И в частности, налд. 83, том 1, вы дали такие показания:

«По возвращении из Испании в разговоре с Мерецковым по вопросам заговора мы решили в целях сохранения себя от провала антисоветскую деятельность временно не проводить, уйти в глубокое подполье, проявляя себя по линии службы только с положительной стороны».

Подсудимый. На предварительном следствии я говорил то, что и суду. Следователь же на основании этого записал иначе. Я подписал.

Председательствующий. На лд. 86 тех же показаний от 21 июля 1941 г. вы говорите:

«Поддерживая все время с Мерецковым постоянную связь, последний в неоднократных беседах со мной систематически высказывал свои пораженческие настроения, доказывал неизбежность поражения Красной Армии в предстоящей войне с немцами. С момента начала военных действий Германии на Западе Мерецков говорил, что сейчас немцам не до нас, но в случае нападения их на Советский Союз и победы германской армии хуже нам от этого не будет?’.

Такой разговору вас с Мерецковым был?

Подсудимый. Да, такой разговор у меня с ним был. Этот разговор происходил у меня с ним в январе месяце 1940 г. в Райволе.

Председательствующий. Кому это «нам хуже не будет»?

Подсудимый. Я понял его, что мне и ему.

Председательствующий. Вы соглашались с ним?

Подсудимый. Я не возражал ему, так как этот разговор происходил во время выпивки. В этом я виноват.

Председательствующий. На предварительном следствии (лд. 88, том 1) вы дали такие показания (протокол от 21 июля):

‘‘Для того, чтобы обмануть партию и правительство, мне известно точно, что Генеральным штабом план заказов на военное время по танкам, автомобилям и тракторам был завышен раз в 10. Генеральный штаб обосновывал это завышение наличием мощностей, в то время как фактически мощности, которые могла бы дать промышленность, были значительно ниже… Этим планом Мерецков имел намерение на военное время запутать все расчеты по поставкам в армию танков, тракторов и автомобилей?’.

Эти показания вы подтверждаете?

Подсудимый. В основном да. Такой план был. В нем была написана такая чушь. На основании этого я и пришел к выводу, что план заказов на военное время был составлен с целью обмана партии и правительства.

Председательствующий оглашает показания подсудимого Павлова, данные им на предварительном следствии (лд. 89, там 1) (от 21 июля. — К.О.) о его, Павлова, личной предательской деятельности и спрашивает подсудимого, подтверждает ли он эти показания.

Подсудимый. Данные показания я не подтверждаю. Вообще командующий связью не руководит. Организацией связи в армии руководит начальник штаба, а не командующий. Этот пункт, что я сознательно не руководил организацией связи в армии, я записал для того, чтобы скорее предстать перед пролетарским судом.

Мои показания и в отношении УРов, что я якобы сознательно не ставил вопрос о приведении их в боеготовность, также не отвечают действительности. Подчиненные мне укрепленные районы были в лучшем состоянии, чем в других местах, что может подтвердить народный комиссар обороны СССР.

Председательствующий. По этому поводу Климовских на предварительном следствии показал:

«Работы по строительству укрепленныхрайонов проходили чрезвычайно медленно. К началу военных действии из 600 огневых точек было вооружено 189 и то не полностью оборудованы» (лд. 25, том 2).

Подсудимый. Климовских говорит совершенно верно. Об этом я докладывал Центральному Комитету.

Председательствующий. Когда?

Подсудимый. В мае 1941 года.

Председательствующий. О боеготовности укрепленных районов вы сами на предварительном следствии показали:

«Я сознательно не ставил резко вопроса о приведении в боеготовность укрепленных районов, в результате УРы были небоеспособны, а УРовские войска даже по плану мая месяца не были развернуты».

Подсудимый. Эти показания я подтверждаю, только прошу вычеркнуть из них слово «сознательно».

Председательствующий. Свои показания от 21 июля 1941 г. вы заканчиваете так:

«Будучи озлоблен тем обстоятельством, что многие ранее близкие мне командиры Красной Армии были арестованы и осуждены, я избрал самый верный способ мести — организацию поражения Красной Армии в войне с Германией»…

«Я частично успел сделать то, что в свое время не удалось Тухачевскому и Уборевичу, то есть открыть фронт немцам!’ (л.д. 92, том Г).

Подсудимый Никакого озлобления у меня никогда не было. У меня не было основания быть озлобленным. Я был Героем Советского Союза. С прошлой верхушкой в армии я связан не был. На предварительном следствии меня в течение 15 дней допрашивали о заговоре. Я хотел скорее предстать перед судом и ему доложить о действительных поражениях армии. Поэтому я писал и о злобе и называл себя тем, кем я никогда не был.

Председательствующий. Свои показания от 11 июля 1941 г. вы подтверждаете?

Подсудимый. Нет, это также вынужденные показания.

Председательствующий оглашает выдержку из показаний подсудимого Павлова, данных им на предварительном следствии 11 июля 1941 г. (лд. 65, там 1), следующего характера:

«…Основной причиной поражения на Западном фронте является моя предательская работа как участника заговорщической организации, хотя этому в значительной мере способствовали и другие объективные условия, о которых я показал на допросе 9 июля».

Подсудимый. Все это записано неверно. Это мои вынужденные показания.

Председательствующий. Что вы скажете относительно своих показаний от 9 июля 1941 г.?

Подсудимый. Эти показания также совершенно не отвечают действительности. В этот день я чувствовал себя хуже, чем 21 июля 1941 г.

Председательствующий. 9 июля 1941 г. на л.д. 59 тома 1 вы дали такие показания:

«В отношении авиации. Я целиком доверил на слово рассредоточение авиации по полевым аэродромам, а на аэродромах — по отдельным самолетам, не проверил правильность доклада командующего ВВС Копца[6] и его заместителя Таюрского[7]. Допустил преступную ошибку, что авиацию разместили на полевых аэродромах ближе к границе, на аэродромах, предназначенных для занятий на случай нашего наступления, но никак не обороны».

Эти показания вы подтверждаете?

Подсудимый. Это совершенно правильно. В начале военных действий Конец и Таюрский доложили мне, что приказ народного комиссара обороны СССР о сосредоточенном расположении авиации ими выполнен. Но я физически не мог проверить правильность их доклада. После первой бомбежки авиадивизия была разгромлена. Копец застрелился, потому что он трус».

Это оговорка — «приказ… о сосредоточенном расположении авиации», или нарком именно еще и такой приказ в округа посылал — сосредоточить авиацию на стационарных аэродромах у границы?

«На вопросы члена суда диввоенюриста т. Кандыбина подсудимый Павлов ответил:

— Я своевременно знал, что немецкие войска подтягивались к нашей границе, и согласно донесениям нашей разведки предполагал о возможном наступлении немецких войск. Несмотря на заверения из Москвы, что все в порядке, я отдал приказ командующим привести войска в боевое состояние и занять все сооружения боевого типа. Были розданы войскам патроны. Поэтому сказать, что мы не готовились — нельзя.

Свои показания, данные в начале предварительного следствия в отношении командующего 4-й армией Коробкова, я полностью подтверждаю.

После того как я отдал приказ командующим привести войска в боевое состояние, Коробков доложил мне, что его войска к бою готовы. На деле же оказалось, что при первом выстреле его войска разбежались.

Состояние боеготовности 4-й армии, находящейся в Бресте, я не проверял. Я поверил на слово Коробкову о готовности его частей к бою».

И снова Павлов «переводит стрелки» на Москву, на Тимошенко, который заверял Павлова, что войны не будет, успокаивал его. А Павлов («молодец») заверениям Тимошенко «не поверил» и «к войне готовился». Говоря о «заверениях из Москвы, что все в порядке», Павлов говорит о ночном разговоре с наркомом, в 1 час ночи 22 июня.

Но перед этим Павлов говорил следующее: «Я признаю себя виновным в том, что директиву Генерального штаба РККА я понял по-своему и не ввел ее в действие заранее, то есть до наступления противника». Т. е. Павлов признавал, что, получив «Директиву № 1», он осознанно тянул время с доведением ее до войск округа! Но также на этом допросе, на суде он заявляет: «я отдал приказ командующим привести войска в боевое состояние».

«На вопросы члена суда диввоенюриста т. Орлова подсудимый Павлов ответил:

Я считаю, что все войска Западного фронта к войне были вполне подготовлены. И я бы не сказал, что война застала нас врасплох и неподготовленными. В период 22–26 июня 1941 г. как в войсках, так и в руководстве паники не было, за исключением 4-й армии, в которой чувствовалась полная растерянность командования.

При отходе на новые оборонительные позиции неорганизованности не было. Все знали, куда надо было отходить.

К противовоздушной обороне столица Белоруссии Минск была подготовлена, кроме того, она охранялась 4 дивизиями.

Член суда т. Орлов. А чем объяснить, что 26 июня Минск был брошен на произвол судьбы?

Подсудимый. Правительство выехало из Минска еще 24 июня.

Член суда т. Орлов. При чем здесь правительство? Вы же командующий фронтом.

Подсудимый. Да, я был командующим фронтом. Положение, в котором оказался Минск, говорит о том, что Минск полностью обороной обеспечен не был.

Член суда т. Орлов. Чем объяснить, что части не были обеспечены боеприпасами?

Подсудимый. Боеприпасы были, кроме бронебойных. Последние находились от войсковых частей на расстоянии 100 км. В этом я виновен, так как мною не был поставлен вопрос о передаче складов в наше распоряжение.

По обороне Минска мною были приняты все меры, вплоть до доклада правительству».

Протоколы допроса Павлова сшиты в «Том 1» и в этом томе около 100 страниц протоколов. На его заместителя, начальника штаба округа Климовских, велся «Том 2». На начальника связи округа Григорьева — «Том 4», и на командующего 4-й армии Коробкова велся свой «Том» уголовного дела. Павлов сказал, что его допрашивали все эти дни, с 7 по 22 июля: «На предварительном следствии меня в течение 15 дней допрашивали о заговоре. Я хотел скорее предстать перед судом и ему доложить о действительных поражениях армии. Поэтому я писал и о злобе и называл себя тем, кем я никогда не был».

В принципе «разоблачители сталинизма» могли бы из этого сделать вывод, что Павлова все эти дни (между днями, когда писались протоколы) допрашивали с пристрастием. Но слова самого Павлова как-то не похожи на слова избиваемого. Также вряд ли стоит всерьез рассматривать слова Павлова о том, что он именно из обиды и «злобы» за своих расстрелянных в 37-м товарищей решил отомстить Родине и сдать фронт-округ врагу. Но вот эти слова и говорят о том, что Павлов реально совершил: «Я частично успел сделать то, что в свое время не удалось Тухачевскому и Уборевичу, то есть открыть фронт немцам».

«2. Подсудимый Климовских. Предъявленное мне обвинение понятно. Виновным себя признаю во второй части предъявленного обвинения, то есть в допущении ошибок по служебной деятельности.

Председательствующий. В чем именно вы признаете себя виновным?

Подсудимый. Я признаю себя виновным в совершении преступлений, изложенных в обвинительном заключении.

(Разговор идет о том самом «ослаблении мобилизационной готовности» войск округа. — К.О.)

Председательствующий. Свои показания, данные на предварительном следствии, вы подтверждаете?

Подсудимый. Показания, данные мною на предварительном следствии, о причинах поражения войск Западного фронта я полностью подтверждаю.

Председательствующий. На предварительном следствии (лд. 25, том 2) вы дали такие показания:

«2-я причина поражения заключается в том, что работники штаба фронта, в том числе я и командиры отдельных соединений, преступно халатно относились к своим обязанностям как до начала военных действий, так и во время войны».

Эти показания вы подтверждаете?

Подсудимый. Подтверждаю полностью.

Член суда т. Орлов: Скажите, был ли выполнен план работ по строительству укрепленных районов?

Подсудимый. Работы по строительству укрепленных районов в 1939–1940 гг. были выполнены по плану, но недостаточно. К началу военных действий из 600 огневых точек было вооружено 189 и то не полностью оборудованы.

Член суда т. Орлов. Кто несет ответственность за неготовность укрепрайонов?

Подсудимый. За это несут ответственность: командующий войсками Павлов, пом. комвойсками по УРам Михайлин и в известной доле я несу ответственность, как начальник штаба.

Член суда т. Орлов. Кто несет ответственность за отсутствие самостоятельных линий и средств связи для общевойскового командования, ВВС и ПВО?

Подсудимый. За это несет ответственность начальник связи Западного фронта и я, как начальник штаба.

Член суда т. Орлов. Вы располагали данными о том, что противник концентрирует войска?

Подсудимый. Такими данными мы располагали, но мы были дезинформированы Павловым, который уверял, что противник концентрирует легкие танки.

Первый удар противника по нашим войскам был настолько ошеломляющим, что он вызвал растерянность всего командного состава штаба фронта. В этом виновны: Павлов, как командующий фронтом, я — как начальник штаба фронта, начальник связи Григорьев, начальник артиллерии и другие командиры.

Член суда т. Орлов. Вы являлись участником антисоветского заговора?

Подсудимый. Участником антисоветского заговора я никогда не был.

Член суда т. Орлов. Показания участников антисоветской заговорщической организации Симонова и Батенина, данные ими на предварительном следствии в отношении вас, вам известны? Если да, то что вы скажете в отношении их показаний?

Подсудимый. Показания Симонова и Батенина мне хорошо известны. Их показания я категорически отрицаю. Повторяю, что участником антисоветской заговорщической организации я не был.

Член суда т. Орлов. Как вы считаете, Минск в достаточной степени был подготовлен к обороне?

Подсудимый. Я считаю, что Минск к обороне бглл подготовлен недостаточно. В Минске действовала авиация, но ее было мало, фактически оборона Минска была недостаточной.

Член суда т. Кандыбин. Подсудимый Павлов на предварительном следствии дал такие показания:

«Командир мехкорпуса Оборин больше занимался административными делами и ни в коей мере не боевой готовностью своего корпуса, в то время как корпус имел более 450 танков. Оборин[8] с началом военных действий потерял управление и был бит по частям. Предательской деятельностью считаю действия начальника штаба Сандалова[9] и командующего 4-й армией Коробкова».

Что вы скажете в отношении показаний Павлова?

Подсудимый. Показания Павлова я подтверждаю.

3. Подсудимый Григорьев. Предъявленное мне обвинение понятно. Виновным признаю себя в том, что после разрушения противником ряда узлов связи я не сумел их восстановить.

Председательствующий. Свои показания, данные на предварительном следствии, вы подтверждаете?

Подсудимый. Первые свои показания, данные в Минске, а также показания, данные 21 июля 1941 г., я подтвердить не могу, так как дал их вынужденно.

Свои собственноручные показания я полностью подтверждаю.

Член суда т. Орлов оглашает показания подсудимого Григорьева, данные им на предварительном следствии 5 июля 1941 г. (лд. 24–25, том 4), о том, что он, Григорьев, признает себя виновным:

1. В том, что не была бесперебойно осуществлена связь штаба фронта с действующими частями Красной Армии.

2. В том, что не было принято им решительных мер к формированию частей фронтовой связи по расписаниям военного времени.

3. В том, что им и не было принято решительных мер к своевременному исправлению повреждений проводов и пунктов связи как диверсантами, так и в результате бомбардировки самолетами противника.

Подсудимый. Первый и третий пункт моих показаний я полностью подтверждаю. Второй же пункт, хотя я и признал себя виновным, но он ко мне совершенно не относится, так как я мобилизацией не занимался. Правда, я несу косвенную ответственность и за это.

Член суда т. Орлов. Свои собственноручные показания от 15 июля 1941 г. вы начинаете так:

«Война, разразившаяся 22 июня 1941 г., застала Западный особый военный округ к войне неподготовленным» (лд. 67, том 4).

Эти показания вы подтверждаете?

Подсудимый. Да, подтверждаю.

Член суда т. Орлов. Давая показания об обстановке в штабе округа перед началом войны, вы говорите:

«Война, начавшаяся 22 июня, застала Западный Особый военный округ врасплох. Мирное настроение, царившее все время в штабе, безусловно передавалось и в войска. Только этим «благодушием» можно объяснить тот факт, что авиация была немецким налетом застигнута на земле. Штабы армий находились на зимних квартирах и были разгромлены и, наконец, часть войск (Брестский гарнизон) подвергалась бомбардировке на своих зимних квартираас» (лд. 76, том 4).

Эти показания соответствуют действительности?

Подсудимый. Да.

Член суда т. Орлов. Чувствовалось ли в штабе округа приближение войны?

Подсудимый. Нет. Начальник штаба округа Климовских считал, что все наши мероприятия по передвижению войск к границе есть мера предупредительная.

Член суда т. Орлов. Кто во всем этом виновен?

Подсудимый. Виновны в этом: командующий — Павлов, начальник штаба Климовских, член Военного совета Фоминых[10] и другие».

Вот это как раз интересно. В Белоруссии, у Павлова, часть войск все же начала движение к границе «под видом учений». Но командирам этих частей довели Директиву НКО и ГШ «Для повышения боевой готовности…» от 10 июня как чистую формальность: «…все наши мероприятия по передвижению войск к границе есть мера предупредительная». Или же данную Директиву до них не довели вовсе, отправив части на «учения» окружными приказами. Т. е. в ЗапОВО уже Павлов и Климовских занимались «успокаиванием» подчиненных им командиров, не сообщая им, что движение частей к границе связано именно с предстоящим нападением Германии, что данные «учения» на самом деле являются выполнением «Плана прикрытия» округа! Ведь Павлову было четко указано (в отличие от КОВО): «1. Для повышения боевой готовности войск округа все глубинные стрелковые дивизии и управления стр. корпусов с корпусными частями вывести в лагерь в районы, предусмотренные для них Планом прикрытия…» А вывод войск в «район прикрытия» — ситуация чрезвычайная, возможная только в случае угрозы войны! Впрочем, что толку сообщать комдивам, что они идут в районы прикрытия, если им не доводили самих Планов прикрытия госграницы…

Примерно так же действовал и Кирпонос в КОВО, где дивизии отправляли на «лагерные сборы», не сообщая, что они идут в районы «согласно прилагаемой карты» по прямому указанию Москвы.

«Член суда т. Орлов. Налд. 79, том 4, вы дали такие показания:

«Выезжая из Минска, мне командир полка связи доложил, что отдел химвойск не разрешил ему взять боевые противогазы из НЗ. Артотдел округа не разрешил ему взять патроны из НЗ, и полк имеет только караульную норму по 15 штук патронов на бойца, а обозно-вещевой отдел не разрешил взять из НЗ полевые кухни. Таким образом, даже днем 18 июня довольствующие отделы штаба tie были ориентированы, что война близка… И после телеграммы начальника Генерального штаба от 18 июня войска округа не были приведены в боевую готовность».

Подсудимый. Все это верно».

И вот, наконец, мы дошли до той самой важной и интересной телеграммы-шифровки ГШ от 18 июня, которая была, скорее всего, последней в череде приказов Москвы по приведению войск западных округов в боевую готовность. Возможно, данная телеграмма-приказ ГШ также предписывала командованию западных округов отводить приграничные дивизии в глубь округов на их рубежи обороны. Согласно требованиям именно этой телеграммы Павлов и был обязан дать команду Коробкову на вывод трех дивизий из Бреста на рубежи обороны вокруг города. Не раньше, но и не позже. К сожалению не понятно значение «многоточия» после слов «война близка». Возможно, в протоколе вырезаны какие-то слова Григорьева, касающиеся этой телеграммы, — ведь это он принимал все телеграммы и приказы Генштаба. Но наверняка точный ответ можно найти в самом «Деле» Григорьева — «л.д. 79, том 4».

Возможно, что Григорьев говорит о другой телеграмме ГШ «от 18 июня»: в эти же дни в округа пошли телеграммы ГШ о выводе штабов округов на фронтовые управления к 22 июня. Но вывод штаба округа на фронтовое управление тем более подразумевает повышение боеготовности войск округа; по армейским правилам, штаб не перемещается в место, определенное Планом прикрытия, если войска остаются в обыденном состоянии. Кстати, штаб Павлова до 22 июня никуда из Минска не выехал.

Связана ли эта телеграмма с телеграммой об отводе приграничных дивизий на рубежи обороны, о которой сообщил генерал Абрамидзе, можно будет сказать только после того, как опубликуют тексты телеграмм о «фронтовых управлениях» или тем более ту самую телеграмму с приказом ГШ для ЗапОВо от 18 июня. Но, скорее всего, приказ на отвод приграничных дивизий (и на приведение их в БГ) шел отдельно, 18–19 июня, а приказ ГШ на вывод штабов округов в полевые управления пошел следом. Разумеется, такая разбивка делалась умышленно. По мнению А.Б. Мартиросяна, это делалось для того, чтобы не давать немцам в руки лишние козыри: общий приказ на приведение приграничных дивизий в полную боевую готовность и на вывод штабов округов в полевые управления давал формальную возможность заявить об «агрессивных намерениях Сталина». Так что, скорее всего, Григорьев говорит о приказе для приграничных дивизий, а не о приказе для штабов о полевых управлениях.

«4. Подсудимый Коробков. Предъявленное мне обвинение понятно. Виновным себя не признаю. Я могу признать себя виновным только лишь в том, что не мог определить точного начала военных действий. Приказ народного комиссара обороны мы получили в 4.00, когда противник начал нас бомбить.

К исполнению своих обязанностей командующего 4-й армией я приступил 6 апреля 1941 г. При проверке частей более боеспособными оказались 49,75 и 79-я стрелковые дивизии. Причем 79-я стрелковая дивизия ушла в 10-ю армию. 75-я стрелковая дивизия находилась на левом фланге. Остальных частей боеготовность была слаба.

События развернулись молниеносно. Наши части подвергались непрерывным атакам крупных авиационных и танковых соединений противника. С теми силами, которые я имел, я не мог обеспечить отпор противнику. Причинами поражения моих частей я считаю огромное превосходство противника в авиации и танках.

Председательствующий оглашает выдержки из показаний подсудимого Павлова, данных им на предварительном следствии (лд. 30, том 1), о том, что Коробковым была потеряна связь с 49-й и 75-й стрелковыми дивизиями (лд. 33), о том, что в 4-й [армии] чувствовалась полная растерянность командования, которое потеряло управление войсками.

Подсудимый. Показания Павлова я категорически отрицаю. Как может он утверждать это, если он в течение 10 дней не был у меня на командном пункте. У меня была связь со всеми частями, за исключением 4б-й стрелковой дивизии, которая подчинялась мехкорпусу.

На предварительном следствии меня обвиняли в трусости. Это неверно. Я день и ночь был на своем посту. Все время был на фронте и лично руководил частями. Наоборот, меня все время обвиняло 3-е Управление («особый отдел» — К. О.) в том, что штаб армии был очень близок к фронту.

Председательствующий. Подсудимый Павлов на предварительном следствии дал о вас такие показания:

«Предательской деятельностью считаю действия начальника штаба Сандалова и командующего 4-й армией Коробкова. На их участке совершила прорыв и дошла до Рогачева основная мех-группа противника и в таких быстрых темпах только потому, что командование не выполнило моих приказов о заблаговременном выводе частей из Бресте?’ (л. д 62, том 1).

Подсудимый. Приказ о выводе частей из Бреста никем не отдавался. Я лично такого приказа не видел.

Подсудимый Павлов. В июне месяце по моему приказу был направлен командир 28-го стрелкового корпуса Попов с заданием к 15 июня все войска эвакуировать из Бреста в лагеря.

Подсудимый Коробков. Я об этом не знал. Значит, Попова надо привлекать куголовной ответственности за то, что он не выполнил приказа командующего.

Больше судебное следствие подсудимые ничем не дополнили, и оно было объявлено законченным.

Предоставлено последнее слово подсудимым, которые сказали:

1. Подсудимый Павлов. Я прошу исключить из моих показаний вражескую деятельность, так как таковой я не занимался. Причиной поражения частей Западного фронта являлось то, что записано в моих показаниях от 7 июля 1941 г., и то, что стрелковые дивизии в настоящее время являются недостаточными в борьбе с крупными танковыми частями противника. Количество пехотных дивизий не обеспечит победы над врагом. Надо немедленно организовывать новые противотанковые дивизии с новой материальной частью, которые и обеспечат победу.

Коробков удара трех механизированных дивизий противника выдержать не мог, так как ему было нечем бороться с ними.

Я не смог правильно организовать управление войсками за отсутствием достаточной связи. Я должен был потребовать радистов из Москвы, но этого не сделал.

В отношении укрепленных районов. Я организовал все зависящее от меня. Но должен сказать, что выполнение мероприятий правительства было замедленно.

Я прошу доложить нашему правительству, что в Западном особом фронте измены и предательства не было. Все работали с большим напряжением. Мы в данное время сидим на скамье подсудимых не потому, что совершили преступления в период военных действий, а потому, что недостаточно готовились в мирное время к этой войне.

2. Подсудимый Климовских. Участником антисоветской заговорщической организации я не был. Меня оговорили Симонов и Батенин. Их показания разбирались Центральным комитетом, и если бы они были правдоподобны, меня никогда не направили бы на должность начальника штаба.

Я признаю себя виновным в ошибках, которые были мною допущены в своей служебной деятельности как до войны, так и во время войны, но прошу учесть, что эти ошибки в работемною были допущены без всякого злого умысла.

Я прошу доложить высшему командованию Красной Армии о том, чтобы во время военных действий высший командный состав находился при войсках и на месте исправлял те или иные ошибки.

Я прошу дать мне возможность искупить свою вину перед Родиной, и я все силы отдам на благо Родины.

3. Подсудимый Григорьев. Работа связи находилась в очень тяжелых условиях, ибо враг нанес решительный удар и нарушил как телеграфную, так и телефонную связь.

Я никогда не был преступником перед Советским Союзом. Я честно старался исполнять свой долг, но не мог его выполнить, ибо в моем распоряжении не было частей. Части не были своевременно отмобилизованы, не были своевременно отмобилизованы войска связи Генштаба. Если только мне будет дана возможность, я готов работать в любой должности на благо Родины.

4. Подсудимый Коробков. 4-я армия по сути не являлась армией, так как она состояла из 4 дивизий и вновь сформированного корпуса. Мои дивизии были растянуты на расстояние 50 км. Сдержать наступление 3 мехдивизий противника я не мог, так как мои силы были незначительными и пополнение ко мне не поступало.

Первые два дня начала военных действий моим частям двигаться нельзя было из-за огромного количества самолетов противника. Буквально каждая наша автомашина расстреливалась противником. Силы были неравные. Враг превосходил нас во всех отношениях.

Ошибки вмоейработе были, ия прошу датьмне возможность искупить свои ошибки.

Суд удалился на совещание, по возвращении с которого председательствующий вЗч. 20 мин. огласил приговор и разъяснил осужденным их право ходатайствовать перед Президиумом Верховного Совета СССР о помиловании.

В З ч. 25 мин. председательствующий объявил судебное заседание закрытым.

Председательствующий — армвоенюрист В. Ульрих.

Секретарь — военный юрист [А.] Мазур».

(ЦА ФСБ России)

«№ 6. Приговор Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР

Москва.

22 июля 1941 г.

Совершенно секретно

Именем Союза Советских Социалистических Республик Военная Коллегия Верховного Суда Союза ССР в составе: председательствующего — армвоенюриста В.В. Ульриха, членов — диввоенюристов А.М. Орлова и Д.Я. Кандыбина, при секретаре — Военном юристе А. С. Мазуре в закрытом судебном заседании в г. Москве 22 июля 1941 г. рассмотрела дело по обвинению:

1. Павлова Дмитрия Григорьевича, 1897 года рождения, бывшего командующего Западным фронтом, генерала армии;

2. Климовских Владимира Ефимовича, 1895 года рождения, бывшего начальника штаба Западного фронта, генерал-майора;

3. Григорьева Андрея Терентьевича, 1889 года рождения, бывшего начальника связи Западного фронта, генерал-майора, — в преступлениях, предусмотренных ст. 193–17/6 и 193–20/6УК РСФСР.

4. Коробкова Александра Андреевича, 1897 года рождения, бывшего командующего 4-й армией, генерал-майора, — в преступлениях, предусмотренных ст. 193–17/би 193–20/6УК РСФСР.

Предварительным и судебным следствием установлено, что подсудимые Павлов и Климовских, будучи первый — командующим войсками Западного фронта, а второй — начальником штаба того же фронта, в период начала военных действий германских войск против Союза Советских Социалистических Республик проявили трусость, бездействие власти, нераспорядительность, допустили развал управления войсками, сдачу оружия противнику без боя и самовольное оставление боевых позиций частями Красной Армии, тем самым дезорганизован оборону страны и создали возможность противнику прорвать фронт Красной Армии.

Обвиняемый Григорьев, являясь начальником связи Западного фронта и располагая возможностями к налаживанию боеспособной связи штаба фронта с действующими воинскими соединениями, проявил паникерство, преступное бездействие в части обеспечения организации работы связи фронта, в результате чего с первых дней военных действий было нарушено управление войсками и нормальное взаимодействие воинских соединений, а связь фактически была выведена из строя.

Обвиняемый Коробков, занимая должность командующего 4-й армией, проявил трусость, малодушие и преступное бездействие в возложенных на него обязанностях, в результате чего вверенные ему вооруженные силы понесли большие потери и были дезорганизованы.

Таким образом, обвиняемые Павлов, Климовских, Григорьев и Коробков вследствие своей трусости, бездействия и паникерства нанесли серьезный ущерб Рабоче-Крестьянской Красной Армии, создали возможность прорыва фронта противником в одном из главных направлений и тем самым совершили преступления, предусмотренные ст. 193–17/6 и 193–20/6УК РСФСР.

Исходя из изложенного и руководствуясь статьями 119 и 320 УПК РСФСР.

Военная Коллегия Верховного Суда СССР.

Приговорила:

Павлова Дмитрия Григорьевича, Климовских Владимира Ефимовича, Григорьева Андрея Терентьевича и Коробкова Александра Андреевича лишить военных званий: Павлова — «генерал армии», а остальных троих военного звания «генерал-майор’ и подвергнуть всех четырех высшей мере наказания — расстрелу с конфискацией всего лично им принадлежащего имущества.

На основании ст. 33 УК РСФСР возбудить ходатайство перед Президиумом Верховного Совета СССР о лишении осужденного Павлова звания Героя Советского Союза, трех орденов Ленина, двух орденов Красной Звезды, юбилейной медали в ознаменование «20-летия РККА» и осужденных Климовских и Коробкова — орденов Красного Знамени и юбилейных медалей «20-летие РККА».

Приговор окончательный и кассационному обжалованию не подлежит.

(Председательствующий В. Ульрих Члены: А. Орлов Д. Кандыбиш.)

(ЦА ФСБ России)

Итак, рассмотрим внимательно, что официально вменялось в вину Павлову и остальным по ст. 193–17/6 и 193–20/6 УК РСФСР, какую такую «халатность» проявили генералы июня 1941 года.

«193–17а) Злоупотребление властью, превышение власти, бездействие власти, а также халатное отношение к службе лица начальствующего состава Рабоче-Крестьянской Красной Армии, если деяния эти совершались систематически, либо из корыстных соображений или инойличной заинтересованности, а равно если они имели своим последствием дезорганизацию вверенных ему сил, либо порученного ему дела, или разглашение военных тайн, или иные тяжелые последствия, или хотя бы и не имели означенных последствий, но заведомо могли их иметь, или были совершены в военное время, либо в боевой обстановке, влекут за собой — лишение свободы на срок не ниже шести месяцев.

б) Те же деяния, при наличии особо отягчающих обстоятельств, влекут за собой — высшую меру социальной защиты.

193–20. а) Сдача неприятелю начальником вверенных ему военных сил, оставление неприятелю, уничтожение или приведение в негодность начальником вверенных ему укреплений, военных кораблей, военно-летательных аппаратов, артиллерии, военных складов и других средств ведения войны, а равно непринятие начальником надлежащих мер к уничтожению или приведению в негодность перечисленных средств ведения войны, когда им грозит непосредственная опасность захвата неприятелем и уже использованы все способы сохранить их, если указанные в настоящей статье действия совершены в целях способствования неприятелю, влекут за собой — высшую меру социальной защиты с конфискацией имущества.

б) Те же действия, совершенные не в целях способствования неприятелю, но вопреки военным правилам, влекут за собой — лишение свободы на срок не ниже трех лет, а при наличии отягчающих обстоятельств — высшую меру социальной защиты с конфискацией имущества».

Павлов постоянно путается, меняет показания, выкручивается. В принципе это нормальная реакция человека, которому грозит смертный приговор, но на поведение человека, которого бьют, не слишком похоже. Отвечая на первых четырех допросах, Павлов надеется выжить. Но уже на самом суде Павлова уличает генерал Коробков, командующий 4-й армией, чьи три дивизии и стояли на зимних квартирах в Бресте.

Председательствующий (Коробкову, командарму 4-й А). Подсудимый Павлов на предварительном следствии дал о вас такие показания: «Предательской деятельностью считаю действия начальника штаба Сандалова и командующего 4-й армией Коробкова. На их участке совершила прорыв и дошла до Рогачева основнаямехгруппа противника, и в таких быстрых темпах только попишу, что командование не выполнило моих приказов о заблаговременном выводе частей из Бреста» (л.д. 62, том 1)

Подсудимый. Приказ о выводе частей из Бреста никем не отдавался. Я лично такого приказа не видел.

Подсудимый Павлов. В июне по моему приказу был направлен командир 28 стрелкового корпуса Попов[11] с заданием к 15 июня все войска эвакуировать из Бреста в лагеря.

Подсудимый Коробков. Я об этом не знал. Значит, Попова надо привлекать к уголовной ответственности за то, что он не выполнил приказа командующего….»

(Примечание: Обратите внимание на судьбы некоторых генералов подчиненных Павлова. Одних расстреляли, а другие продолжали воевать, даже принимали участие в штурме Берлина. 70-я армия — это армия, созданная в 1942 г. как Отдельная армия войск НКВД в резерве Ставки ВГК, в феврале 1943 г. она была передана в состав Красной армии. Но часть упомянутых в сносках и примечаниях офицеров, командиров и следователей лета 1941 года были уволены Хрущевым в конце 50-х, в том числе «по служебному несоответствию». А ведь наверняка допрашивали и того же Попова по вопросу «отдачи» Павловым «задания» «к 15 июня все войска эвакуировать из Бреста в лагеря…». И, кстати, генерал Попов также давал ответы на «пять послевоенных вопросов» — в рамках расследования событий вокруг 22 июня. По поводу «доведения» «Планов прикрытия госграницы» командир 28 ск4-й армии ЗапОВО B.C. Попов ответил так: «План обороны государственной границы до меня, как командира 28-го стрелкового корпуса, доведен не был». (ВИЖ, 1989 г, № 3, с. 65)…

Также до Берлина дошел бывший командующий 3-й армией ЗапОВО генерал В.И. Кузнецов. Бывший подпоручик царской армии (из семьи рабочего), герой Сталинградской битвы (в числе первых 23 генералов и маршалов получил орден Суворова 1 — й степени) закончил войну в Берлине генерал-полковником и командующим 3-й ударной армией 1-го Белорусского фронта. Но его ответы на «вопросы от Покровского» в ВИЖ в 1989 году показаны не были.)

Павлов заявляет, что он все же получал приказы из Москвы «от 13 июня» о выводе глубинных частей округа к рубежам обороны и на вывод «к 15 июня» дивизий из Бреста. Но до частей 4-й армии, находящихся в Бресте, Павлов никаких приказов на самом деле не довел. Впрочем, «адвокаты Павлова» могут заявить, что Павлов, как и адмирал Кузнецов в ПрибОВО, «по собственной инициативе» отдавал «приказы на вывод частей в места сосредоточения», в «лагеря»! Но что в таком случае делать с показаниями его замов о том, что никаких команд от Павлова не получали вовсе?! Все они прекрасно «помнят» о телеграмме ГШ от 18 июня, и после которой Павлов команду на приведение частей округа в боевую готовность тоже так и не отдал и дивизии из Бреста не вывел.

Вот здесь Павлов и проявил «разгильдяйство»: получив Директивы «от 10–18 июня», он не ввел в округе боевую готовность (по словам его замов — даже после 18 июня) и оставил личный состав трех дивизии в городе на убой. Он, конечно, заявлял на следствии и суде, что необходимые команды на вывод частей отдавал, но его подчиненные на суде же показали совсем другое.

Ю. Мухин в своей книге «Если бы не генералы» так пишет об этом эпизоде:

«…Как видите, после отпора Коробкова Павлов уже говорит не о приказе и даже не о распоряжении, а о некоем «задании», как в колхозе. Но о выводе войск из Бреста в таком масштабе мог быть только приказ по округу с учетом всех обстоятельств — зачем, куда, что с собой брать, чем на новом месте заниматься. Более того, это мифическое «задание» якобы «дается» Павловым в обход непосредственного подчиненного — Коробкова. В армии так тоже не бывает. Ни это, ни то, что десятки офицеров в штабе округа не заволновались уже 15 июня вечером оттого, что войска, вопреки «заданию» Павлова, еще в Бресте, и не завалили Павлова и Климовских докладами о невыполнении «задания», не подтверждает, что Павлов хотел вывести войска из Бреста. Срывал плановую учебу, но не выводил!..»

Здесь Мухин несколько неправ. Вывод частей из Бреста после 15 июня не был «плановым». Возможно, они были оставлены по разрешению Москвы для работ в крепости и для поддержания у немцев иллюзии «безмятежности». Но, получив 10 июня Директиву НКО и ГШ на вывод частей в «лагеря», Павлов сначала умудрился выполнить эту Директиву так, что войска округа в лагеря не прибыли вовремя, а потом саботировал приказ ГШ от 18 июня об отводе приграничных частей, осознанно оставив эти дивизии в Бресте на убой. А часть техники этих дивизий собрал, согласно «плановых мероприятий», на полигоне за городом. Так что Павлов, конечно, срывал вовсе не некую «плановую учебу», а выполнение «внеплановой» Директивы от 10 июня и телеграмму-приказ от 18 июня, согласно которым обязан был приводить в боевую готовность части своего округа и дать команду вывести эти три дивизии на рубежи обороны вокруг Бреста согласно Плана прикрытия своего округа.

Ведь в Директиве для его округа было указано достаточно четко, что фактически вводится в действие именно План прикрытия округа:

«Для повышения боевой готовности войск округа все глубинные стрелковые дивизии и управления стр. корпусов с корпусными частями вывести в лагерь в районы, предусмотренные для них планом прикрытия (директива НКО за № 503859/сс/ов)…»

Мало того, что указали «недалекому» командующему, «не соответствие своей должности» (как уверяют многие его «адвокаты»), что вывод дивизий проходит в лагеря, предусмотренные для них «планом прикрытия», так еще и указали согласно какого «Плана» — «Плана прикрытия», что должен был быть отработан им в его округе по Директиве НКО за «№ 503859/сс/ов». Как чувствовали в Москве, что «не так поймет» генерал армии Д.Г. Павлов прямой приказ Москвы о «повышении боевой готовности войск своего округа».

Далее Мухин приводит часть протокола допроса генерала Григорьева на суде:

«..Член суда тов. Орлов. Налд. 79 4-го тома вы дали такие показания: «Выезжая из Минска, мне командир полка связи доложил, что отдел химвойск не разрешил ему взять боевые противогазы из НЗ. Артотдел округа не разрешил ему взять патроны из НЗ, и полк имеет только караульную норму по 15 патронов на бойца, а обозно-вещевой отдел не разрешил взять из НЗ полевые кухни. Таким образом, даже днем 18 июня довольствующие отделы штаба не были ориентированы, что война близка… И после телеграммы начальника Генерального штаба от 18 июня войска округа не были приведены в боевую готовность».

Подсудимый. Все это верно…»

Ю. Мухин:

«Из этого показания генерал-майора Григорьева, сделанного в присутствии Павлова и Климовских, больше чем достаточно для того, чтобы обвинить Павлова и его приятелей в измене. Это показание прямо опровергает хрущевско-жуковскую брехню о том, что Сталин якобы не поднял войска по тревоге, и это подтверждает, что Павлов отдал немцам на избиение 3 дивизии в Бресте осмысленно, вопреки прямому приказу Москвы…

Приведенное свидетельствует о том, что значительная часть войск была своевременно, еще с весны 1941 г. развернута к границе. В середине июня начался новый этап развертывания войск под видом лагерных сборов и учений. Это развертывание, судя по всему, проводилось под руководством командования приграничных военных округов и слабо контролировалось Наркоматом обороны. Наиболее организованно оно было проведено в Прибалтийском особом военном округе, которым командовал в то время генерал-полковник Ф.И. Кузнецов. Хуже всего и бесконтрольно со стороны командующего оно прошло в ЗапОВО у Д.Г. Павлова, впоследствии за это расстрелянного».

Здесь Мухин снова «несколько неправ». Наиболее организованно, практически полностью и вовремя приведение войск в боевую готовность состоялось в Одесском военном округе. В Прибалтике — примерно на 80 процентов. На Украине — «50 на 50». А в Белоруссии выполнили соответствующие приказы Москвы едва процентов на 20.

Ю. Мухин:

«Этот вывод подтверждается и высказываниями немецких историков. Фон Бутлар в очерке «Война в России», приведенном в книге «Мировая война 1939–1945 годы» писал: «Критически оценивая сегодня пограничные сражения в России, можно прийти к выводу, что только группа армий «Центр» смогла добиться таких успехов, которые даже с оперативной точки зрения представляются большими. Лишь на этом направлении немцам удалось разгромить действительно крупные силы противника и выйти на оперативный простор. На других участках фронта русские повсюду терпели поражение, но ни окружить крупных сил противника, ни обеспечить для моторизованных соединений достаточной свободы маневра немцы не сумели. Группы армий «Север» и «Юг» продвигались, как правило, тесня искусно применявшего маневренную оборону противника, и на их фронтах даже не наметилось никаких возможностей для нанесения решающих ударов».

Это Бутлар дает обзор военных действий немцев по состоянию на середину июля 1941 года.

Важное свидетельство стойкости ПриОВО дал К. Типпельскирх в своей «Истории Второй мировой войны»: «Войска противника под командованием маришла Ворошилова с самого начала имели глубоко эшелонированное расположение… Очевидно, противник был осведомлен о большом сосредоточении немецких соединений в Восточной Пруссии… уничтожение крупных сил противника, как это намечалось, не было осуществлено…» (Ю.И. Мухин. «Если бы не генералы»)

Павлову ставили в вину «ослабление мобилизационной готовности войск» округа, и он действительно это делал, прежде всего, до 22 июня. Выполнять Директиву от 10 июня о выдвижения глубинных дивизий к границе в районы «предусмотренные Планом прикрытия» (для некоторых корпусов) Павлов начал чуть не 20 июня. При этом на все просьбы командиров брестских дивизий о выводе этих дивизий из города до 22 июня он и Коробков отвечали отказом вплоть до нападения врага. (Об этом пишет Р. Алиев — «Штурм Брестской крепости» — М., 2010 г.)

Дальнейшие действия генерала Павлова никакой роли уже не играли, округ в масштабе всей республики был обречен. Однако даже половинчатые меры, выполненные в соседних округах, позволяли сдержать первый удар немцев, и, по крайней мере, массового взятия пленных в первые недели не было. Но сданный Павловым округ не оставлял соседним округам шансов на успешную оборону никаких. В ЗапОВО создавалась некая иллюзия бурной деятельности, и эта «бурная деятельность» Павлова, прежде всего, в последние недели перед

22 июня и привела к Поражению РККА в приграничных сражениях и к тому, что уже всей армии пришлось отступать почти до стен Кремля. А Павлов заявлял на следствии, то и дело меняя показания, что то ли не получал приказов, то ли получил, но не проверил, как они исполнены на местах, то ли дал команду на вывод частей «для учений», то ли нарочно послал…

Жуков, после того как его послали в Киев помогать Кирпоносу, свою задачу в КОВО после 22 июня «выполнил» только потому, что Кирпонос побоялся открыто игнорировать приказы из Москвы, и округ был к войне худо-бедно подготовлен, и, кроме того, в округе оказались такие командиры, как К.К. Рокоссовский.

Ворошилов, посланный в Прибалтику в помощь Кузнецову, где были свои Черняховские, тоже достаточно лихо громил врага. В Белоруссии же никакие посланные на помощь маршалы не смогли ничего спасти, т. к. Павлов (своим «разгильдяйством») сорвал все, что можно было сорвать.

(Примечание; Вопрос о том, что Жуков в КОВО 23 июня замечательно все организовал с отпором врагу, достаточно спорный. В следующей книге будет приведено мнение одного генерала по этому поводу, проводившего после войны официальное расследование причин поражений на начальном этапе, до и после 22 июня, и задававшего те самые пять вопросов командирам дивизий, корпусов, армий и округов-фронтов. В книге будет подробнее показано, что на самом деле пытался устроить в КОВО Жуков «23 июня»…)

Некоторые «адвокаты» Павлова заявляют: а что могли сделать три дивизии, даже если бы они и были бы выведены из Бреста?

Поясню, что означают эти цифры. Две стрелковые дивизии тех лет — это около 28 тысяч человек, танковая дивизия — около 11 тысяч. Итого в казармах брестской крепости и прилегающих лагерях для обороны Брестского направления могло находиться 35–37 тысяч советских солдат, не считая собственно гарнизон крепости. Это уже вполне крупное боевое соединение. Отдельный 132-й конвойный батальон НКВД (в Бресте стоял 60-й железнодорожный полк войск НКВД), пограничники и т. п. подчинялись не Павлову, а Берии, и свою задачу они выполнили. Это они карябали штыком в казарме конвойного батальона: «Я умираю, но не сдаюсь! Прощай Родина. 20/VII — 41 г.».

Но в реальности же ситуация оказалась еще более трагичной. Из-за того что подразделения этих трех дивизий были распылены (находились побатальонно на различных работах и занятиях, чаще всего без оружия), в Бресте оказалось не более 10 тысяч бойцов, которые утром 22 июня не представляли для вермахта никакой опасности. Остальной личный состав, находящийся вне расположений, за городом, тем более не мог быть для немцев угрозой. И на таких же работах находились десятки тысяч безоружных бойцов из других армий этого округа (например, бойцы 10-й армии в «Белостокском выступе»).

Утром 22 июня 1941 г. многие солдаты трех дивизий, что должны были вести бои, обороняя брестское направление до подхода основных сил, спали в казармах. И через несколько часов после начала войны три дивизии Красной армии перестали существовать. Почти вся техника и все брестские склады этих дивизий достались немцам в качестве трофеев. И особенно важно то, что эти три дивизии закрывали направление Главного удара немцев в Белоруссии — на Минск, и дальше — на Смоленск и Москву. Это направление удара было главным в Варианте «Барбаросса».

Сомневающиеся заявляют, что три дивизии не могли играть никакой особой роли против машины вермахта. Это, мол, слишком мелко для настоящих заговорщиков. По идее, чтобы наверняка угробить округ и армию, надо было поставить под разгром большее количество частей. Однако здесь надо учитывать, что три дивизии в округе, где наступление можно вести исключительно по нескольким дорогам-направлениям, сжатым лесами и болотами, — очень даже серьезная сила. И если бы они заняли оборону вокруг города, как следовало, то перекрыли бы одно из ключевых для вермахта направлений — Брестско-Минское. Они могли (и должны были)задержать немцев хотя бы на несколько дней, и, собственно, в этом и состояла их задача. За это время вступили бы в бой части второго эшелона, резервы округа, прибывающие войска из внутренних округов… Но дивизии прикрытия осознано были оставлены на истребление в городе, в своих казармах.

Брест — это замок на дороге на Минск — Смоленск — Москва. Три дивизии в обороне вокруг Бреста — это ключ к замку. А Павлов этот ключ и сдал немцам, всего лишь…

А то, что приведение в небоеготовое состояние «всего» трех дивизий — слишком «мелко» для заговорщиков, так надо понимать, что, с одной стороны, чистка в армии 1937 года от подобных «борцов со сталинизмом» уменьшила количество готовых на предательство. А с другой — выведения из системы обороны трех дивизий на важнейшем направлении вполне достаточно для разгрома целого округа-фронта. Потом, после нападения Германии, можно немного «не туда» послать пару мех-корпусов — и разгром будет обеспечен.

Главным ударом в варианте «Барбаросса» являлся именно удар в центре, в Белоруссии. А на Брестском направлении немцы собрали чуть ли не половину группировки, наносящей удар по Западному округу. Так что Павлов своими действиями сознательно сдал врагу не только брестское направление, но и весь округ!

Характерно, что сам Павлов вполне понимал это и отдавал себе отчет в том, что он сделал: «Благодаря своей бездеятельности я совершил преступления, которые привели к поражению Западного фронта и большим потерям в людях и материальной части, а также и к прорыву фронта, чем поставил под угрозу дальнейшее развертывание войны». Павлов сказал это еще на допросе 9 июля 1941 года! Получается, что «генерал-танкист», всего год как поставленный на важнейший округ, прекрасно осознавал, какие последствия возникнут в результате его бездействия не только для Белоруссии, но и для дальнейшего развертывания войны, для всей страны…

Вот показания офицера штаба белорусского округа, ЗапОВО генерал-майора Б А Фомина, бывшего заместителя начальника оперативного отдела штаба ЗапОВО:

«В середине июня управлению 47-го стрелкового корпуса было приказано к 21–23 июня выдвинуться по железной дороге в район Обуз-Лесны. Одновременно 55-я (Слуцк), 121-я (Бобруйск), 143-я (Гомель) стрелковые дивизии комбинированным маршем проследовали туда же, а 50-я стрелковая дивизия из Витебска — в район Гайновки.

До начала боевых действий войскам запрещалось занимать оборону в своих полосах вдоль госграницы. К началу авиационного удара (в 3 ч. 50 мин. 22 июня) и артподготовки (в 4 ч. 22 июня) противника успели развернуться и занять оборону госграницы: в 3-й армии — управление 4 ск, 27 и 56 сд; в 10-й — управление 1 и 5 ск, 2, 8, 13 и 86 сд; в 4-й -6и75 сд. В процессе выдвижения подверглись нападению: в 3-й армии — 85 сд, в 4-й — 42 сд. 5 июня 1952 года». (ВИЖ, № 5,1989 г., с. 25).

Это показал офицер оперативного отдела округа, через который проходят все команды сверху. Фактически он подтвердил, что в ЗапОВО «в середине июня» пришла Директива о начале выдвижения частей из глубины округа ближе к границе, в районы, «предусмотренные Планом прикрытия». Со слов Фомина, белорусским корпусам ставилась задача прибыть на место к 21–23 июня. Выходит, что и с датами прибытия частей в районы сосредоточения происходили «странности»? Видимо, по «устным распоряжениям» наркома Тимошенко закончить выдвижение войск и следовало именно «к 21–23 июня».

Фомин пишет, что при этом «до начала боевых действий войскам запрещалось занимать оборону в своих полосах вдоль госграницы». Это соответствует указаниям Директивы от 10 июня — «вывести в лагерь в районы, предусмотренные Планом прикрытия» (это означает, что сами рубежи обороны занимать запрещено). Однако в этой Директиве ставится задача «вывод указанных войск закончить к 1 июля 1941 г.», а в окружных приказах — «закончить движение к 21–23 июня». Выходит, что в ЗапОВО срывалось выполнение уже собственных, окружных приказов, из-за чего большинство частей не успели вовремя развернуться и занять оборону. Военный историк А. Исаев, во всех своих книгах выступающий усердным адвокатом генералов (в том числе и Павлова), в новой книге «Неизвестный 1941. Остановленный блицкриг» так пишет о действиях этого 47 корпуса в ЗапОВО:

«Приказ на выдвижение ближе к границе 47 стрелковому корпусу был отдан руководством ЗапОВО 21 июня 1941 г. Однако «красная кнопка» была нажата немцами намного раньше, и опередить их в выдвижении к границе главных сил для первой операции было уже невозможно».

Фомин говорит, что 47-й ск должен был к 21–23 июня уже выйти в район обороны, а движение он начал только 21 июня. И кто тому виной, неужто один Павлов? А ведь тому же Кирпоносу в КОВО запрещали из Москвы даже 15 июня «двинуть войска к границе» и «вернуть с полигонов артиллерию» — «дали понять, что войны не будет»!

А вот что заявил подчиненный Павлова и Климовских, генерал-майор П.И. Ляпин (бывший начальник штаба 10-й армии ЗапОВО, которая якобы «успела развернуться» перед нападением Германии):

«Судя по тому, что за несколько дней до начала войны штаб округа начал организовывать командный пункт, командующий войсками ЗапОВО был ориентирован о сроках возможного начала войны. Однако от нас никаких действий не потребовал.

В этих условиях мы самостоятельно успели подготовить лишь два полевых командных пункта…а также перевести штабы стрелковых корпусов: 1-го — в Визну, 5-го — в Замбров.

На госгранице в полосе армии находилось на оборонительных работах до 70 батальонов и дивизионов общей численностью 40 тыс. человек. Разбросанные по 150-км фронту и на большую глубину, плохо или вообще невооруженные, они не могли представлять реальной силы для обороны государственной границы…» (ВИЖ. № 5,1989 г., с. 25).

Начштаба 10-й армии заявляет, что никаких указаний от Павлова штаб его армии не получал — ни на выдвижение к границе, ни на возвращение подразделений в свои расположения и на отвод от границы приграничных частей, ни после 10, ни после 18 июня. А 40 тысяч безоружных бойцов на работах к 22 июня — это почти 4 стрелковых дивизии неполного состава. Таким образом, в ЗапОВО проигнорировали все указания из Москвы, еще до 22 июня сорвав то самое выдвижение к границе.

«Однако 24 июля 1957 г. Генеральный прокурор СССР Р.А. Руденко утвердил и направил в Военную коллегию Верховного суда СССР заключение (в порядке статьи 378 УПК РСФСР) по делу Павлова Д.Г. и вышеуказанных военачальников Западного фронта, в котором предлагалось приговор Военной коллегии Верховного суда СССР от 22 июля 1941 г. в отношении Павлова Д.Г., Климовских В.Е., Григорьева А.Т. и Коробкова АА. отменить, а уголовные дела в отношении поименованных лиц прекратить за отсутствием в их действиях состава преступления.

Военная коллегия Верховного суда Союза ССР определением № 4п-095Ю/57 от 31 июля 1957 г., рассмотрев материалы дела на Павлова Д.Г. и других, нашла заключение Генерального прокурора СССР обоснованным и определила: приговор Военной коллегии Верховного суда СССР от 22 июля 1941 г. в отношении Павлова Д.Г. и других отменить по вновь открывшимся обстоятельствам, дело производством прекратить за отсутствием состава преступления…»

Странную все-таки «реабилитацию» провели в отношении Павлова и его замов при Хрущеве. Павлов в любом случае осужден и расстрелян по статьям «Халатность» и «Неисполнение своих должностных обязанностей», за действия, которые привели к гибели его подчиненных. В действиях Павлова и его подельников однозначно присутствует та самая «преступная халатность», из-за которой не только рухнул Западный фронт, что признал сам Павлов, но рухнули в итоге и остальные фронты, и весь ход войны пошел по трагическому сценарию. Реабилитировать генерала в такой ситуации просто нелепо. Какие могли открыться «обстоятельства», которые оправдали бы командующего округом, действительно не выполнившего свои должностные обязанности и приказы НКО и ГШ? Нашлись «тайные приказы» Сталина Павлову о том, чтобы он игнорировал Директивы НКО и ГШ? Или «вновь открывшиеся обстоятельства» — это «решения партии» на XX съезде, состоявшемся за полгода до этого, в которых всю вину за лето 1941 года свалили на «тирана»? А ведь если бы Павлов просто выполнил свои должностные обязанности, то весь ход войны пошел бы совсем по другому сценарию. И, скорее всего, сегодня действительно отмечали бы Победу не в битве под Москвой, а в битве под Смоленском.

Павлов постоянно пытается указать, что именно в Москве находились те, кто занимался «успокаиванием» командующего Западным Особым округом. Что на западном направлении не обошлось без предательства в Москве. Обратите внимание, что и в случае с Павловым, и в случае с Кирпоносом «успокаиванием и убаюкиванием» командующих «занимается» один и тот же человек — нарком обороны маршал С.К Тимошенко. Но вряд ли Павлов мог открыть фронт просто «по личной инициативе» и даже «от обиды» за генералов, расстрелянных в 1937 году. Он открывал фронт осознанно, понимая, что делает, и делал это явно в сговоре с кем-то в Москве!

Вот поэтому и пишет А. Мартиросян, что без согласованных с кем-то в Москве действий в западных округах Павловы и кирпоносы ничего не делали. Но, хотя Жуков в августе 1941 года и подавал Сталину записку о том, что в ГШ есть предатели, Сталин не стал реагировать жестко. В тот момент этого нельзя было делать, поскольку необходимо было сохранить единство армии и народа. Другой исследователь — Е. Прудникова, пишет, что «реабилитация генералов» происходила по кругу: Павлов реабилитирован потому, что реабилитирован Климовских; Климовских — потому, что реабилитирован Григорьев; Григорьев — потому, что реабилитирован и признан «невинной жертвой сталинизма» Павлов. А Генштаб еще в 195б году, при министре обороны Жукове, дал такое заключение по действиям Павлова: Павлов, Климовских, Григорьев, Коробков и Клич (начальник артиллерии ЗапОВО) — не виновны «в проявлении трусости, бездействия, нераспорядительности, в сознательном развале управления войсками и сдаче оружия противнику без боя». Хотя сам Жуков в июле 1941 года настоял и на аресте Коробкова, и на расстреле Павлова. А на основании этого «вывода» ГШ уже в 1957 Военная коллегия Верховного суда и отменила приговор в отношении этих генералов «за отсутствием состава преступления».

Также в определении ВК ВС говорилось, что «прорыв гитлеровских войск на фронте обороны Западного Особого военного округа произошел в силу неблагоприятно сложившейся для наших войск оперативно-тактической обстановки и не может быть инкриминирован Павлову и другим осужденным по настоящему делу как воинское преступление, поскольку это произошло по независящим о них причинам». Т. е. Павлов и его подельники сделали все возможное, честно выполняли свой воинский долг и приказы вышестоящих начальников, но немцы оказались сильнее и умнее. В общем — «так получилось», никто не виноват.

Когда заходит разговор о Директивах от 10–18 июня на приведение войск западных округов в повышенную и полную боевую готовность, «сомневающиеся» обычно заявляют, что этих Директив не было, и тем более не было телеграммы ГШ от 18 июня, т. к. эти документы до сих пор не опубликованы! Но на приведение в боевую готовность вроде бы есть реальная Директива и в ЗапОВО и в том же КОВО: «…Сама директива в природе существует. Текст ее соответствует тому, что написано в директиве 605» Имеется в виду та самая «Директива № 1 от 21.06.41 г.», которую в ночь на 22 июня Павлов и Кирпонос выдав своим армиям, как бы отдав, таким образом, в своих округах приказ о приведении войск в «боевую готовность».

Также «сомневающиеся» считают, что в ЗапОВО проводились некие мероприятия согласно отданной 10 июня Директивы НКО и ГШ, приказа о начале выдвижения к границе. Действительно, некое движение в ЗапОВО вроде бы осуществлялось. Однако сами же офицеры ЗапОВО, допрошенные по горячим следам в июле 1941 года, и особенно те, кто выжил в Бресте, заявляют, что Павлов вообще не доводил до них эти приказы. И на очной ставке с этими офицерами Павлов попросту начал юлить.

Третьи уверены, что Павлов выполнил именно то, что было предписано в приходящих из Москвы Директивах. Мол, в Директиве от 10 июня для Павлова не указано, что вводится в действие именно План прикрытия, а остальное он вроде бы и выполнял. В крайнем случае Павлова можно обвинить «в недостатке усердия при выполнении московских директив…».

Но, думаю, любой здравомыслящий человек, самостоятельно прочитав данные директивы и протоколы допросов Павлова, скажет, что действия генерала, прежде принимавшего вполне разумные решения (например, на начальной стадии создания того же Т-34), перед нападением, о котором он был оповещен за несколько дней, не выглядят просто «разгильдяйством» и беспечностью.

Если верить публикации в сборнике документов от Яковлева-Сахарова, Павлов примитивно сдублировал текст «Директивы № 1», поступившей в округ в ночь на 22 июня, вместо того, чтобы выдать частям те приказы, которые были им нужны и их касались, начиная еще с 11 июня. Он должен был дать короткий приказ должным находиться в «повышенной БГ» войскам — привести их в полную БГ в ночь на 22 июня, получив «Директиву № 1». И тем более, если бы Тимошенко ему довел суть директивы (как это делал по телефону Кузнецов). Но он этого не сделал.

Павлова обвинили в том, что он не доводил до своих подчиненных приказы НКО и ГШ «от 10 июня» о начале выдвижения частей к границе и телеграмму от 18 июня об отводе приграничных частей от границы. Точнее, доводил, но так, что у всех складывалось мнение, что в округе проводятся некие «учения», чистая формальность. Обвинили его и в том, что Павлов не дал команду на вывод трех дивизий из Бреста, открыв брестское направление вермахту, — элементарно не довел до подчиненных приказы из Москвы от 10–18 июня «в части, их касающейся». Войска остались в казармах, и там их и расстреляли утром 22 июня. Артиллерию загнали ближе к границе, а потом не вернули в части. Истребители — к самой границе, а зенитные подразделения — на полигон под Минск. И сделано это было после 15 июня в том числе.

Кстати, у сомневающихся в предательстве Павлова есть еще один «достаточно серьезный аргумент»: мол, артиллерия с тех полигонов после 22 июня вернулась в свои корпуса и дивизии и не вся попала в плен, брошенная на этих полигонах. В реальности же артиллерии, попавшей в плен, было очень много, и прежде всего это именно артиллерия с полигонов. Но намного более важно то, что этой артиллерии не было в боевых порядках на 22 июня, когда она должна была там быть.

Это самый простой пример и способ измены — утаи или не выполни приказ ГШ о выдвижении к границе навстречу противнику, что через пару дней нападет, или доведи его так и в такой срок, что выполнить его уже просто невозможно. Можно оставить артиллерию на полигонах. После, в мемуарах того же Жукова все равно будет написано, что таких приказов вообще не было, что командующие округов «по собственной инициативе» отправляли свою артиллерию пострелять, мол, зимой-весной не успели… Для организации поражения армии достаточно просто сорвать выполнение мероприятий, которые должны отрабатываться при приведении в повышенную и полную боевую готовность перед нападением врага. Вот и разгром Западного фронта, и «разгром РККА» в июне 1941 года…

В те годы в армии действительно было всего две степени боевой готовности — «постоянная» и «полная». При этом на флоте заботами адмирала Кузнецова с весны 1941 ввели промежуточную степень — «готовность № 2», «повышенную». В авиации и войсках ПВО также была введена «готовность № 2». А вот у «сухопутчиков» формально все еще оставалось только две степени боевой готовности, так что возможность хитрить у некоторых генералов после войны была. Ведь армия из «постоянной боевой готовности» повседневной жизни сразу переводилась в режим «полной боевой готовности», формально — одним приказом-директивой. Должна была так переводиться.

Однако в реальности части западных округов переводились из повседневной «постоянной боевой готовности» в «полную» поэтапно. Мероприятия по «повышению боевой готовности» выполнялись в течение нескольких недель мая и июня 1941 года! Для каждого округа после 10 июня была дана отдельная директива о фактическом приведении в действие Плана прикрытия округа и о начале выдвижения к госгранице, потом — отдельная телеграмма о приведении в боевую готовность всех частей округов и на отвод приграничных частей этих округов на их рубежи обороны. Никакого единого приказа о повышении боевой готовности войск западных округов до 22 июня 1941 года не было, и быть не могло. Вот и хитрят до сих пор во вновь издаваемых книгах о «Трагедии 22 июня» историки в погонах и без, пытаясь уверять всех, что «Директива № 1 от 21.06.41 года» это и есть «Директива о приведении в полную боевую готовность», что благодаря упрямому Сталину «запоздала».

Бывший полковник Генерального штаба М. Ходоренок пишет, что «в 1941 г. в Красной армии были установлены две степени боевой готовности: постоянная и полная. А система тревог выглядела следующим образом: существовала боевая тревога вариант № 1 — без вывода всейматнасти и (боевая тревога) вариант № 2 — с выходом в полном составе, а также учебная тревога «для проверки боевой готовности и повышения слаженности(НВО, 1999 г., № 38).

Таким образом, еще в статье от 1999 г. Ходоренок пытается доказать не только то, что «Директива № 1» от

21 июня 1941 г. была «несуразной», но и то, что никаких мероприятий по повышению боевой готовности в западных округах вовсе не проводилось и команд на проведение данных мероприятий никто в Москве не отдавал. Однако в сборнике Яковлева Директивы в западные округа «Для повышения боевой готовности» показаны уже в 1998 году, и согласно этим Директивам войска западных округов должны были отработать именно «боевую тревогу вариант № 2» — с выходом частей округа в полном составе и с выводом матчасти в места сосредоточения и обороны. Т. е. данными Директивами от 10–12 июня западные округа получили команду провести мероприятия по повышению степени боевой готовности из «постоянной боевой готовности» к «полной» согласно тогдашним правилам приведения армии в боевую готовность. Сегодня это называется «провести мероприятия по приведению частей в степень боевая готовность повышенная». При этом части должны были выходить со всей матчастью либо в районы сосредоточения согласно Планов прикрытия, либо в новые районы дислокации согласно прилагаемых карт. В Директиве для КОВО требовалось: «С войсками вывести полностью возимые запасы огнеприпасов и горючесмазочных материалов» (в Директиве для ЗапОВО такое требование отсутствует — то ли его не было вообще, то ли яковлевцы и тут намудрили).

А вот Павлов (и отчасти Кирпонос), похоже, устроил в своем округе для своих частей именно «учебную тревогу для проверки боевой готовности и повышения слаженности. В самом лучшем случае это могла бы быть «боевая тревога вариант № 1 — без вывода всей матчастт. «Обычные» учебные мероприятия, «лагерные сборы». Неудивительно, что подчиненные Павлова (и Кирпоноса) не оценили серьезность положения и были в шоке, когда началась война.

Получив Директивы НКО и ГШ от 10–18 июня, Павлов пошел почти на откровенный саботаж. Если бы у него и его подельников в Москве «дело выгорело», Сталин был бы смещен вследствие неудач начального периода, а с Германией был бы заключен «почетный мир», Павлов стал бы еще и героем «России, свободной от большевизма и сталинизма».

Павлов шел ва-банк, рисковал. Времени на то, чтобы вскрыть его предательство — саботаж Директив Москвы последней недели перед 22 июня, в течение буквально нескольких дней перед нападением Германии — у «компетентных органов» не было. Ведь особые отделы войск в феврале 1941 года были переданы из подчинения НКВД (Берии) в подчинение самих военных, в 3-е Управление Наркомата обороны. Именно так у Павлова появилась реальная возможность сорвать выполнение Директив НКО и ГШ в последние дни перед

22 июня, и это действительно сошло бы ему с рук в случае успеха. Счет шел на дни: пока кто-то сообразит, что командующий округом саботирует приказы Москвы, пока доложат, пока Москва отреагирует — а тут уже и война началась… Да и кто докладывать-то будет… Но, видимо, не зря арестовали и судили начальника связи ЗапОВО генерала Григорьева. Через него шли все Директивы НКО и ГШ, и пусть он мог не знать содержание некоторых из них, но именно он в итоге и сдал на следствии и суде Павлова, сказав о приказе ГШ от 18 июня, после которого в округе так и не повысили боевую готовность…

Кто-то может решить, что все советские генералы были как минимум бездари и предатели. Однако на самом деле таких за всю войну набралось едва ли несколько десятков. Одних поставили к стенке летом-осенью 1941 года, других правосудие нашло в конце 1940-х. Остальные честно и смело воевали всю войну, и их, «чести не уронивших», было большинство. Некоторые, правда, после войны «горели» на мародерстве, но и таких было немного. Однако там, где наделает дел один трус и предатель, не исправит потом и сотня героев. И именно на совести таких единичных Павловых — жизни сотен тысяч и миллионов погибших и попавших в плен в этой войне, разрушенная страна и угнанные в рабство мирные советские граждане, сожженные деревни и города.

В связи с делом Павлова стоит привести слова немецких генералов, наблюдавших, как Павлов «приводит в боевую готовность» свой округ (как он уверял на следствии) и Брестскую крепость. Эти цитаты большинство читателей наверняка видели, и не раз, хотя чаще всего они приводились ради доказательства то ли «трусости» Сталина, то ли его «паранойи», мол, Сталин заставлял всех «не поддаваться на провокации».

(Ф. Гудериан, «Воспоминания солдата»:)

«Тщательное наблюдение за русскими убеждало меня в том, что они ничего не подозревают о наших намерениях. Во дворе крепости Бреста, который просматривался с наших наблюдательных пунктов, под звуки оркестра они проводили развод караулов. Береговые укрепления вдоль Западного Буга не были заняты русскими войсками. Работы по укреплению берега едва ли хоть сколько-нибудь продвинулись вперед за последние недели. Перспективы сохранения момента внезапности были настолько велики, что возник вопрос, стоит ли при таких обстоятельствах проводить артиллерийскую подготовку в течение часа, как это предусматривалось приказом…» (с. 208).

«Внезапность нападения на противника была достигнута на всем фронте танковой группы. Западнее Брест-Литовска (Бреста) 24-м танковым корпусом были захвачены все мосты через Буг, оказавшиеся в полной исправности…» (с. 209).


(Фон Бок, «Я стоял у ворот Москвы»:)

«Все началось в соответствии с планом. Странное дело: русские почему-то оставили один мост через Буг в целости и сохранности…» (с. 47).

«Удивляет то, что нигде не заметно сколько-нибудь значительной работы их артиллерии…» (там же).

Подобных цитат очень много. Все эти цитаты широко известны, но в связке с протоколами допросов Павлова и документами о передислокации войск и планах обороны они приобретают иной оттенок: Павлов говорит, что все Директивы и приказы Москвы передавал в войска и повышал боеготовность частей округа. Но Павлов врет, и его уверения в том, что он «готовил войска к войне», опровергают даже немецкие генералы. В то же время подобных цитат о соседних округах в немецкой мемуарной литературе практически не приводится.

Часть II

ИТОГИ И ВЫВОДЫ

Подытоживая сказанное в этих двух главах, стоит еще раз показать по датам то, как приводились в боевую готовность западные округа, что делалось в последние дни перед 22 июня. Используем частично статью А. Саввина из газеты МО РФ «Красная звезда», №№ 205 от 12.11. 08 г., 210 от 19.11. 08 г., 215 от 26.11.08 г., 220 от 3.12.08 г.:

«…10 июня, за 12 дней до войны, было подписано распоряжение главнокомандующего сухопутными войсками Германии о назначении срока начала наступления на Советский Союз, в котором впервые немецкое руководство письменно фиксирует конкретную дату нападения на СССР (дата 22 июня была впервые названа в ставке Гитлера на совещании у начальника отдела обороны страны штаба Верховного командования вермахта 1 мая 1941 года):

1. Днем «Д» операции «Барбароссе! предлагается считать 22 июня.

2. В случае переноса этого срока соответствующее решение будет принято не позднее 18 июня.

3. В 13.00 21 июня в войска будет передан один из двух следующих сигналов: я) сигнал «Дортмунд». Он означает, что наступление, как и запланировано, начнется 22 июня и что можно приступать к открытому выполнению приказов; б) сигнал «Альто-Ha». Он означает, что наступление переносится на другой срок…»

Тогда же, 10 июня, для ЗапОВО была подписана Директива: «Для повышения боевой готовности войск округа все глубинные стрелковые дивизии… вывести в лагерь в районы, предусмотренные планом прикрытия (директива НКО за № 503859/сс/ов)». 11 июня 1941 года в кабинете Сталина в Кремле были Тимошенко, Жуков, Кузнецов. Все трое зашли в 21.55 и вышли через час, в 22.55. Затем начальник ГШ Жуков еще раз зашел в кабинет Сталина через 10 минут, в 23–05 и пробыл там до 00.25, ровно 1 час 20 минут. В следующий раз Тимошенко и Жуков были в Кремле аж 18 июня и в этот день пробыли у Сталина целых 4 часа! Однако 10 июня военных у Сталина не было. Но 9 июня Тимошенко и Жуков были у Сталина с 16.00 до 17.00, а затем с 18.00 до 23–25! Более 5,5 часов в общей сложности. В этот же день в кабинете был и Сафонов (с 18.00 до 23.25) — начальник Моб. управления правительства. А также Ворошилов, Кулик (ГАУ), Вознесенский (Госплан), Жигарев (ВВС), Шахурин (производство боеприпасов). Все они были в Кремле 9 июня и вышли от Сталина также в 23.25.

«12 июня в адрес командующих войсковыми группировками вермахта, сосредоточенными на границе с СССР, уходит шифротелеграмма, в которой доводится содержание распоряжения главнокомандующего сухопутными войсками Германии от 10 июня о назначении срока начала наступления на 22 июня. Она перехватывается и расшифровывается английской службой радиоперехвата, и через несколько дней Сталин узнает о ее содержании из донесения по линии «кембриджской пятерки».

В тот же день, 12 июня, Сталин разрешил дополнительное выдвижение значительного число соединений сухопутных войск ближе к государственной границе. Решение было оформлено директивой за подписью наркома обороны Тимошенко и начальника Генштаба Жукова».

Саввин говорит о Директивах НКО и ГШ «от 12 июня», которые выше рассматривались подробно. Это Директивы о начале выдвижения войск из глубины обороны в сторону границы, в которых давались конкретные указания по выдвижению корпусов в места их новой дислокации и определялись сроки исполнения этих выдвижений. Но, скорее всего, одной общей Директивы не было. Были отдельные Директивы от «12 июня» в каждый округ — «Для повышения боевой готовности…» выполнить то-то и то-то.

При этом Сталину могли показать вариант (набросок) данных директив, на основе которого и делались директивы по округам — «Для повышения боевой готовности войск округа все глубинные стрелковые дивизии и управления стрелковых корпусов вывести в лагеря в районы предусмотренные планом прикрытия». Т. е. речь могла идти и шла именно о стрелковых дивизиях и корпусах первого эшелона обороны и о том, что пора выводить их в районы, предусмотренные «Планом прикрытия и обороны госграницы». Однако в «Директиве от 12 июня» для КОВО указывается нечто другое: «Для повышения боевой готовности войск округа к 1 июля 1941 г. все глубинные дивизии и управления корпусов с корпусными частями перевести в новые лагеря, согласно прилагаемой карты»! Об этой «странности» мы, впрочем, поговорим позже.

Сталин получал информацию и от других разведслужб, или же информация из Лондона от К. Филби и его «пятерки» легла на стол Сталина в тот же день, 10–11 июня. Поэтому 12 июня Тимошенко и Жуков и подписали по команде Сталина эти Директивы о фактическом введении в действие Планов прикрытия для западных округов. Некоторые из этих Директив (для КОВО и ЗапОВО) были опубликованы в сборнике Яковлева в 1998 году. Однако в Минск такая Директива ушла еще 10 июня, и, возможно, информация о том, что Гитлер подписал приказ с датой 22 июня, уже 10 и пришла в Москву! Или эту директиву отправили в Минск, имея некую информацию о планах Германии напрямую из Берлина. Генерал Павлов в эти же дни имел разговор со Сталиным и убеждал его в присутствии Голованова, командира дальнебомбардировочного полка центрального подчинения, что никакой концентрации немецких войск на германской стороне нет. Однако Сталин имел свои данные по этому вопросу.

Буквально в эти же дни Павлов говорил Голованову: «Не в духе хозяин. Какая-то сволочь пытается ему доказать, что немцы сосредоточивают войска на нашей границе». К сожалению, точная дата этого разговора неизвестна.

«13 июня разведка погранвойск зафиксировала начало выдвижения германских войск на исходные для наступления позиции, но в тот же день выдвижение было приостановлено. Некоторые исследователи связывают это с тем, что, возможно, Гитлер еще не получил от англичан неких гарантий».

Вполне возможно, что Гитлер, также имеющий своих агентов в Москве, узнал о подписанных Директивах НКО и ГШ о выдвижении частей западных округов к границе в районы сосредоточения и именно поэтому дал команду остановить движение. Он никогда не нападал, не будучи уверен в успехе. Однако через того же Канариса (старого друга Англии, заинтересованной в том, чтобы Гитлер скорее напал на СССР) он мог получить «гарантии», что все директивы о подготовке к обороне будут просаботированы Павловыми, и, следовательно, есть шанс успешной реализации варианта «Барбаросса». Напомню, в «Барбароссе» сказано следующее:

«1. Общий замысел. Основные силы русских сухопутных войск, находящихся в Западной России, должны быть уничтожены в смелых операциях посредством глубокого, быстрого выдвижения танковых клиньев. Отступление боеспособных войск противника на широкие просторы русской территории должно быть предотвращено…»

В том, что касается выполнения этого замысла, Гитлер рассчитывал, что «только неожиданно быстрый развал русского сопротивления мог бы обеспечить постановку и выполнение этих обеих задач одновременно». Речь идет о задачах по нанесению удара по Украине, и одновременно — сдвоенного удара по Белоруссии и Прибалтике. А при примерно равных силах германских и советских войск на западных границах, быстрая победа Германии и «неожиданно быстрый развал русского сопротивления» были возможены только в одном случае — в случае прямого предательства командования РККА (как минимум) западных округов. Или хотя бы одного из этих округов.

Сталин 10 июня дает команду-разрешение Тимошенко и Жукову подписать Директиву на вывод войск ЗапОВО (пока только) в районы сосредоточения и на фактическое приведении этих войск в «повышенную боевую готовность». Произошло это, скорее всего, в первой половине дня 10 июня и по телефону, т. к. ни Тимошенко, ни Жуков 10 июня в Кремле не были. 10 июня эта Директива уже пришла в Минск, и первая оперсводка из Минска о выполнении этой Директивы поступила в ГШ уже к полуночи 11 июня. В этой сводке говорится, что «части 17 сд (271, 278 сп, 20 ап, обе) выступили из пунктов старой дислокации в 10:00 11.06 с/г и, совершив марш, к 21:00 сосредоточились на ночлег… Части 121 сд — 383 сп, 1/507 гап в 7.00 11.06, выступив из Бобруйска, к 22.00 сосредоточились…».

Скорее всего, Сталин сначала дал команду начать вывод глубинных дивизий и корпусов с 10 июня (во все округа команды ушли в разные дни, чтобы не вызвать обвинение в «агрессии»), а потом стал готовить «Сообщение ТАСС». К вечеру 13 июня это сообщение выходит в радиоэфир. А Гитлер, получив после 13 июня от Канариса и его разведки «гарантии успеха», продолжил выдвижение сил вермахта к границе с СССР. Сталин же 14 июня, не дождавшись «ответа» от Гитлера на «Сообщение ТАСС» (и также наверняка получив от разведки данные о возобновлении движения немецких войск к нашей границе), дает команду Тимошенко и Жукову отправлять в КОВО и в ПрибОВО уже подписанные Директивы НКО и ГШ от «12 июня».

(А. Саввин:)

«13 июня Сталин распорядился распространить сообщение информационного агентства ТАСС, которое было оглашено в радиопередаче на заграницу в 18.00, а на следующий день (14 июня) опубликовано в советской печати. В сообщении, предназначенном не столько для своего населения, сколько для официального Берлина, опровергались слухи о «близости войны между СССР и Германией» и сосредоточении войск по обе стороны советско-германской границы. Утверждалось, что «происходящая в последнее время переброска германских войск, освободившихся от операций на Балканах, в восточные и северо-восточные районы Германии связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям»….»

Таким образом, глава правительства СССР — Сталин, возможно, даже не получив 10 июня никаких сообщений от разведки о начале реализации варианта «Барбаросса» и не зная еще достаточно точную дату нападения — 22 июня, дал своим подчиненным команду на приведение войск западных округов в боевую готовность «повышенную». Соответствующая директива ушла в Минск еще 10 июня, а Директивы от 12 июня о фактическом повышении боевой готовности поступили в Ригу и Киев 14–15 июня, после того, как Гитлер никак не отреагировал на дипломатический ход советской стороны — «Сообщение ТАСС» от 13–14 июня. В Одессу такая Директива, возможно, вообще не приходила, хотя начштаба округа Захаров пишет, что в округа Директива поступила с датой «от 12 июня».

Этим «Сообщением» Сталин пытался спровоцировать Гитлера на ответ по поводу скопления немецких войск у границы с СССР. Кроме того, это была попытка ответа на распространяемые англичанами слухи о скором нападении Гитлера на СССР (поскольку именно английская пресса в эти дни активно обсуждала предполагаемую скорую войну между СССР и Германией), «направленные на разжигание мировой войны». Этим «Сообщением ТАСС» опровергались слухи, направленные на «разжигание мировой войны» и войны между СССР и Германией, имеющих Договоры «О ненападении» и «О дружбе и границах». Которые ни Сталин, ни Гитлер «не намерены нарушать».

По правилам международного «этикета» Гитлер обязан был также рассыпаться в любезностях и заверить «соседа» и «мировую общественность», что никаких коварных планов в отношении СССР не строит, чтит «Договор о ненападении» и нападать не собирается. Однако Гитлер ушел в глухое молчание, ответа от немецкой стороны не последовало, а накопление немецких войск на границе после 14 июня усилилось.

17 июня из Берлина поступило срочное сообщение от военно-морского атташе СССР капитана 1-го ранга Воронцова о том, что нападение Германии на СССР произойдет 22 июня в 3.30 утра. Вечером 17 июня в Кремле у Сталина был командующий ВВС Жигарев — с 00.45 до 1.50. И днем 18 июня был проведен облет самолетом-разведчиком У-2 границы в Белоруссии, в полосе ЗапОВО (возможно, облеты проводились и в соседних округах).

18-го же июня поздно вечером по итогам облета и авиаразведки, подтвердившей, что немецкие войска изготовились для нападения на СССР, в западные округа пошла телеграмма Генштаба о приведении в «повышенную боевую готовность» всех оставшихся частей этих округов и об отводе приграничных частей от границы! Также согласно этой последней телеграмме из ГШ командование западных округов обязано было вернуть в расположения все находящиеся вне своих расположений части, и в том числе вывести из Бреста расквартированные там дивизии на рубежи обороны вокруг города. Срок выполнения этого приказа телеграмма устанавливала вполне четкий — к 24.00 21 июня. Также 18 июня отдельными приказами ГШ, подписанными Ватутиным, округам ставилась задача ускорить движение войск и закончить его к 22–23 июня. О чем оперативные отделы докладывали ежедневно, вплоть до вечера 21 июня.

Окончательно подытоживая все вышесказанное, можно увидеть, что приведение частей западных округов в боевую готовность проводилось в несколько этапов и несколькими командами (условно).

Первый этап — это проведение в мае-июне 1941 года в западных и даже во внутренних округах фактической «скрытой мобилизации» под видом «учебных сборов».

Очень часто можно слышать такое — никакой «скрытой мобилизации» вовсе не было. Не было официально объявлено о «Больших учебных сборах», что подразумевает «скрытую мобилизацию», а были обычные ежегодные плановые сборы приписного состава. И значит говорить о том, что Сталин в этом плане готовил армию к войне к лету, июню 1941, нельзя. Но сборы сборам рознь. Одно дело призвать на месяц приписной состав в одном округе, а другое отправить почти миллион приписных в ключевые округа, доведя численность подразделений до 75–80 %. Ведь «согласно действовавшему в то время мобилизационному плану 1938–1939 гг. усиление войсковых частей и соединений на 75–80 % от штата военного времени и является как раз таки скрытой мобилизацией в порядке «Больших учебных сборов» по литере «Б» (это нам известно из док. № 272 «малиновки»)…

Т.е. в результате объявления скрытой мобилизации части и соединения должны иметь не менее 75–80 % от штата военного времени. Военные (Тимошенко, Жуков, Василевский, Анисов) хотели провести БУС [в 1941 году] «де-юре» — об этом бесспорно свидетельствуют майские «Соображения». Усатый им этого, вероятно, сделать не разрешил… и военные «вышли из положения»… — переделали план проведения обычных годовых учебных сборов так, чтобы довести мобилизационную готовность боевых частей дивизий приграничных округов до 1 дня. Так что военные имеют полное право говорить, что БУС «де-факто» в 1941 году они провели. Укомплектовать соединение до 75–80 % — это и есть повысить его мобготовность до «менее 24 часов»… (исследователь Петр Тон, СПб).

Подобные «учебные сборы» планировали и на 1939 год и на 1940. В 1939 году был конфликт с Японией, который вполне мог перерасти в большую войну. Затем Германия напала на Польшу, что также могло втянуть СССР в войну. Потом был конфликт с Финляндией, а потом в 1940 году началась война в Европе, когда Гитлер с легкостью захватывал европейские страны, и на 1940 год Ворошилов делал заявку на почти 1,5 млн. приписных на «учебные сборы». Однако уже в июне 1940 Франция капитулировала и сборы в 1940 году хоть состоялись, но в количестве всего около 400 тысяч приписных. При этом учебные сборы сами по себе не «мобилизация», а форма повышения мобилизационной и боевой готовности.

Но те же механизированные корпуса и приграничные дивизии уже весной 1941 года имели практически полный штат по личному составу. И доукомплектование приписным составом во время этих «учебных сборов» шло в основном стрелковых частей второго эшелона (резерва округов) и внутренних округов. Таким образом, Красная армия весной 1941 года была увеличена до почти 5,5 млн. человек, больше чем на 1,5 млн. по сравнению с 1940 годом. Также в мае 1941 года были разработаны новые «Планы обороны и прикрытия» государственной границы, существенно отличающиеся от предыдущих.

Второй этап — «Директивы от 12 июня», поступившие в округа 14–15 июня, а в Минск еще вечером 10 июня.

По этим директивам в западных округах должны были привести в повышенную боевую готовность дивизии и корпуса второго эшелона и резервов в глубине округов и начать их выдвижение на рубежи, в районы, предусмотренные «Планами прикрытия». Таким образом, фактически вводились в действия планы прикрытия государственной границы и обороны округов.

Первая же фраза Директив предписывает «для повышения боевой готовности войск… все глубинные стрелковые дивизии и управления стрелковых корпусов с корпусными частями вывести… в районы, предусмотренные для них планом прикрытия». Это предписание частично выполнили даже в ЗапОВО, либо же — как в КОВО — войска выводили в новые районы согласно прилагаемых карт. Но, в любом случае, войска должны были выводиться и худо-бедно выводились в полевые лагеря ближе к границе.

Приграничные части при этом предполагалось «…оставить на месте, вывод их на границу в назначенные им районы, в случае необходимости будет произведен по особому моему приказу…». Помните, как Молотов это комментировал? Мол, нельзя было двигать войска на границе до последнего, чтобы не дать повода Гитлеру обвинить СССР в подготовке к войне и «нападению» на Германию.

Выполнял ли тот же Павлов данную Директиву? Выполнял: некое движение частей в округе к границе после 10 июня началось, в ГШ пошли оперсводки об исполнении данной Директивы. «Доброжелатели» ведь могли и доложить в Москву о саботаже — так что движение по выполнению Директивы от 10 июня, конечно, было даже в Белоруссии. И уж тем более в остальных округах.

Однако есть интересный момент, за счет которого оппоненты пытаются развенчать идею о том, что Сталин знал о дате нападения заранее. Дело в том, что во всех Директивах от 10–12 июня дата окончания выдвижения войск указана четко — «к 1 июля 1941 года». Таким образом, заключают они, Сталин либо ничего не знал в эти дни о дате «22 июня», либо после 1 июля собирался сам нападать на Гитлера. В связи с этим вопросом стоит привести слова генерал-фельдмаршала Кейтеля, сказанные им о событиях 1942 года, когда в Германии разоблачили «Красную капеллу» (Кейтель Вильгельм, «12 ступенек на эшафот…», Ростов н/Д., 2000 г., также есть на сайте: http://militera.lib.ru/memo /german/kevtel_ v/index.html):

«…У меня уже нет времени, чтобы подробно описать ход проведенной в соответствии с планами фюрера операции, которая началась под Полтавой, а закончилась на Волге, у стен Сталинграда, став поворотным пунктом всей кампании на Востоке. Расскажу только о некоторых наиболее запомнившихся мне эпизодах.

Операция началась с совершенно дикой истории, когда вражеская пресса частично опубликовала… план немецкого наступления. По крайней мере, одна из фраз директивы фюрера была воспроизведена дословно, так что у нас не возникло никаких сомнений в прямой измене…Уже следующей зимой выяснилось, что предателем оказался офицер разведотдела оперативного штаба люфтваффе, призванный на действительную службу из запаса. Главному управлению имперской безопасности удалось выйти на след разветвленной организации государственных преступников и изменников родины, действовавшей в Берлине. В декабре 1942 г. в верховном военном трибунале состоялся процесс, завершившийся вынесением справедливых приговоров членам шпионской организации, главным образом, гражданским лицам — мужчинам и женщинам. Руководителем и организатором шпионской сети, так называемой «Красной капеллы», был тот самый вышеупомянутый офицер люфтваффе, некий оберстлейтенант Харро Шульце-Бойзен. Вместе со своей женой Либертас, внучкой князя Филиппа Ойленбургского, он установил связь с советской разведкой и передавал коммунистам секретную оперативно-стратегическую информацию…»

Речь идет об операции «Блау», когда наши войска были разбиты под Харьковом. Приведенные слова фельдмаршала — пример того, как опасно неосторожное распоряжение информацией: разболтанные в газетах сведения о планах немцев привели как минимум к гибели ценной агентуры. Выходит, что если бы Сталин в приказах перед 22 июня даже и показал, что дата нападения в СССР известна, то это ничего кроме вреда не принесло бы. Вот поэтому возможно и стояла дата окончания выполнения выдвижения — «к 1 июля».

Также есть интересные факт — майско-июньские «учебные сборы» должны были закончиться 1 июля 1941 года. Но после того как 15 июня в тот же Киев пришла Директива НКО и ГШ о начале выдвижения «глубинных дивизий» в сторону границы, в ГШ был отправлен запрос — что делать с проведением «учебных сборов» и приписниками. Вот что пишет в своих исследованиях «Сергей ст.» (С.Л. Чекунов): «17 июня ВС КОВО запросил ГШ о продлении на три месяца сборов во всех частях, в которых проводились сборы.

18 июня шифровка была доложена Соколовскому. В этот же день Соколовский запросил Ватутина по этому вопросу, и Ватутин наложил резолюцию: «Сборы продлить до особого распоряжения». Утром 20 июня соответствующая шифровка ушла в КОВО…»

Из этого другой исследователь, П. Тон, делает такие выводы: «…надо показать, что вся РККА в июне 1941 года имела:

а) высокую степень укомплектованности соединений личным составом (наивысшую по сравнению с любым иным периодом);

б) высочайшую степень мобилизационной готовности как минимум для соединений, предназначенных на Запад и уже находящихся там. Когда процесс отмобилизования де-факто будет занимать часы.

И, самое главное, надо показать, что все это сложилось не просто так (случайным образом), а явилось результатом тщательнейшего планирования в Генштабе…»

Третий этап в приведении в боевую готовность частей западных округов — телеграммы с приказами ГШ от 18 июня.

Данные приказы поступили в округа, видимо, утром 19 июня. Они предписывали привести в повышенную боевую готовность приграничные дивизии и, скорее всего, все части западных округов, но самое важное — эти приказы требовали начать отвод приграничных частей от границы на подготовленные рубежи обороны, предусмотренные для них Планами прикрытия. Вермахт уже изготовился для броска на СССР, было уже не до дипломатических вывертов, и угроза войны заставила Сталина дать команду Тимошенко и Жукову привести в боевую готовность, фактически полную, все части западных округов! Хотя даже 21 июня так и оставался в силе приказ сами рубежи обороны не занимать…

По этим приказам ГШ в округах обязаны были к полуночи 21 июня 1941 года отвести от границы приграничные дивизии на их рубежи обороны согласно планов прикрытия и доложить о выполнении в ГШ. Что же сделал Павлов с дивизиями в Бресте, которые также являлись приграничными? Ждал после 15 июня особого приказа наркома? Конечно, ждал! Получил ли он такое «особое распоряжение» наркома 18 июня? Получил. Содержание этой телеграммы-приказа ГШ и дата исполнения известны из показаний генерал-майора П.И. Абрамидзе (КОВО), и начальник связи ЗапОВО Григорьев заявил на суде, что 18 июня был передан приказ ГШ о приведении в боевую готовность. Но три дивизии прикрытия брестского направления так и остались частично в городе, а частично вокруг него! Они не были собраны в казармы даже после 18 июня и не были затем выведены из Бреста для обороны города и направления!

Четвертый этап в повышении боевой готовности войск западных округов и их штабов — приказы ГШ от 19 июня на вывод штабов округов на полевые фронтовые управления, что также подразумевало повышение боевой готовности войск округов. И штабы округов должны были выдвинуться в полевые пункты к 22 июня (вспоминаем слова Василевского о том, что о «дате икс» они знали за несколько дней до нападения и ждали этого нападения!).

Баграмян так пишет об этом приказе ГШ, к сожалению, до сих пор не опубликованном: «В то же утро (19 июня) из Москвы поступила телеграмма Г.К. Жукова о том, что Народный комиссар обороны приказал создать фронтовое управление и к 22 июня перебросить его в Тарнополъ…» Однако в КОВО уже руководство округа (Кирпонос) поставило задачу тому же оперативному отделу, через который идет управление войсками, прибыть на полевое управление чуть ли не утром 22 июня!

Посмотрим, что пишет сам Баграмян — http://militera.lib.ru/memo/russian/bagramyan 1 /02.html. глава «Приграничное сражение. «КОВО-41» вступает в силу»:

22 июня.

«Прибыли мы раньше назначенного срока — в седьмом часу утра. Нас ждали. Не успела головная машина подъехать к военному городку, как ворота мгновенно распахнулись, и дежурный офицер молча указал мне рукой, куда ехать….

На шум подкативших машин выбежал генерал Пуркаев. На лице — величайшее нетерпение и досада. Так и казалось, что сейчас он закричит: «Где вы пропадали?!» Но генерал смолчал; видимо, вспомнил, что сам назначил срок нашего прибытия. Взмахом руки прервал мой рапорт.

— Быстрей разгружайтесь и за работу! Немедленно по всем каналам связи передайте командирам корпусов второго эшелона, чтобы вводили в действие оперативный план «КОВО-41». Добейтесь подтверждения, что это распоряжение получено. Когда ответы поступят, доложите мне.

Едва Пуркаев ушел, на пороге появился крайне рассерженный командующий. Начал бурно возмущаться, что мы запоздали. Кирпонос редко терял самообладание. Значит, невыносимо тяжело складывались дела, если он вышел из равновесия.

Сдерживая обиду, я попытался объяснить, что мы прибыли даже раньше назначенного времени, несмотря на плохое техническое состояние автомашин. Кирпонос уже более сдержанно бросил на ходу:

— Чтобы через часу меня на столе лежала карта с обстановкой на границе/».

Приказ ГШ требовал вывести штаб округа на полевое управление «к 22 июня», т. е. «к 24.00 21 июня» штаб КОВО должен был быть в Тарнополе. Однако Кирпонос решил, что оперативный отдел (орган управления войсками) может прибыть в Тарнополь утром, и позже, чуть ли не к обеду 22 июня. Таким образом, управление войсками КОВО в момент нападения Германии было парализовано. В ПрибОВО самого командующего Ф.И. Кузнецова, который вроде бы в момент нападения находился на полевом управлении, 22 июня искали почти сутки. Опять же, штабам ставится задача быть в полевом КП к 22 июня, а войскам выдвинуться на рубежи обороны можно и «к 1 июля»?!

А что делал Павлов в Белоруссии? А Павлов пошел на откровенный саботаж — и дивизии из Бреста не вывел, и штаб округа к 22 июня оставил в Минске. Но за оставшиеся несколько дней до нападения, о котором он точно знал и из приказов Москвы, и от разведки округа, и от пограничников, которые наверняка докладывали ему о перемещениях немецких войск, о выселении из приграничной полосы поляков и о реквизиции у населения телег, «особисты» никак не успевали уличить Павлова в саботаже. Да и кто бы его уличил, если начальник связи округа генерал Григорьев, через которого шли директивы и приказы Москвы, никому не докладывал о саботаже командующим этих приказов (если, конечно, он знал их содержание). И начальник штаба округа генерал Климовских, который точно знал о Директивах от 10–18 июня, тоже не докладывал «наверх» о «странном» поведении командующего.

Если Павлов по личной инициативе не вывел эти три дивизии (а его буквально трясли по этим дивизиям на следствии и суде), получив приказ об отводе приграничных частей, хотя именно эти дивизии должны были закрывать брестское направление, держа оборону вокруг города, то Павлов уже совершил воинское преступление. Либо он делал это по собственной воле, как самоубийца, либо по согласованию с Москвой. Но во втором случае получается, что вместе с Павловым в измене замешаны и Тимошенко с Жуковым. А если нет, то кто присоветовал Павлову оставить дивизии в городе на убой? Сталин? При повышении боевой готовности командиры всех частей должны собрать технику и личный состав в подразделения, но в Бресте этого сделано не было. А получив «особую команду» от наркома 18 июня, Павлов и его подельники окончательно перестали выполнять приказы Москвы.

Пятый и последний этап в приведении в боевую готовность войск западных округов — сообщение командованию округов достаточно точной даты нападения Германии, которая стала известна (подтверждена показаниями «перебежчиков» и докладом наркома ВМФ Кузнецова сообщения каперанга Воронцова Сталину в его кабинете) вечером 21 июня. В этот вечер о приведении войск западных округов в полную боевую готовность было объявлено официально, а приводимые еще до 22 июня в повышенную и фактически в полную боевую готовность войска «Директивой № 1» от 21 июня получали официальную команду-приказ на объявление боевой тревоги находящимся в полевых лагерях дивизиям и корпусам.

В ночь на 22 июня в западные округа была отправлена последняя Директива мирного времени, «Директива № 1 от 21.06.41», в которой сообщается возможная и приблизительная дата вероятного нападения Германии: «1. В течение 22–23 июня 1941 года возможно внезапное нападение немцев…»

Также данная Директива предписывала:

«…войскам…. округов быть в полной боевой готовности встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников…

а) в течении ночи на 22 июня 1941 года скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе;

б) перед рассветом 22 июня 1941 года рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую, тщательно ее замаскировать;

в) все части привести в боевую готовность. Войска держать рассредоточенно и замаскированно;

г) противовоздушную оборону привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава. Подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов;

д) никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить.

(Тимошенко, Жуков».)

После получения данной директивы командованию округов оставалось только дать короткую команду-приказ в войска — поднять по боевой тревоге войска находящиеся в повышенной боевой готовности и привести их в полную, как это сделал адмирал Н.Г. Кузнецов на флоте. (Точно так же поступил замкомандующего еще одного округа, но о нем будет сказано чуть позже.) А как выполнили Директивы НКО и ГШ от 10–12 июня, телеграмму ГШ от 18 июня и «Директиву № 1» командующие западных округов, и особенно генерал армии, Герой Советского Союза Д.Г. Павлов, как они «занимали» УРы на «государственной границе», «рассредоточивали» в ночь на 22 июня самолеты и приводили «все части в боевую готовность» в ночь перед нападением — известно.

Есть и еще один интересный момент в истории предательства части генералитета РККА летом 1941 года — вопрос «социального происхождения» расстрелянных генералов. Начштаба ЗапОВО генерал Климовских был офицером еще царской армии. Командующий 4-й армии ЗапОВО генерал Коробков был офицером царской армии. Начальник артиллерии ЗапОВО генерал Клич также был офицером еще царской армии. (Уроженец турецкого Карса, АН. Клич окончил кадетский корпус и артиллерийское училище. Участник Первой мировой, поручик, всю Гражданскую войну, до ноября 1920 года, он прослужил в дашнакской (армянской буржуазной) армии. В конце 1920-х Клич оказался уже в Красной армии и к августу 1940 года дослужился до звания генерал-лейтенанта.) Это тот самый командующий артиллерией ЗапОВО, в котором всю артиллерию после 15 июня загоняли на «стрельбы» к самой границе. Протоколы допросов этих генералов пока не публикуются, хотя в них наверняка можно найти много интересного. Клич расстрелян в октябре 1941 года, но его дело, по крайней мере официально, не связано с делом Павлова. А ведь после войны задавался и «вопрос № 4»: «Почему большая часть артиллерии находилась в учебных центрах?»

Интересно: кто тянул подобных «дашнаков» в РККА и зачем?

Таких «вчерашних поручиков» к 22 июня в Красной армии было много. Например, бывший поручик Маландин Г.К., ставший к июню 1941 года генерал-лейтенантом и начальником Оперативного управления Генштаба, который отправлял «Директиву № 1» в западные округа в ночь на 22 июня — об этом «поручике» будет отдельный разговор чуть позже. Или начальник Управления ВОСО (Военные Сообщения) Красной армии, генерал с простой «рабоче-крестьянской» фамилией Трубецкой, который был арестован с большой группой генералов в первые же дни войны и после долгого разбирательства расстрелян вместе с ними же в феврале 1942 (а «реабилитирован» уже в 1955 году!). И многие другие.

(Примечание. Кстати, предок генерала Красной армии Н.И. Трубецкого был во главе заговора декабристов в 1825 году — князь, полковник С.П. Трубецкой был избран Диктатором восстания. Но на Сенатскую площадь не явился, приговорен к каторге. Дожил до 70 лет, умер в 1860 году. Кто знает, если бы начальник ВОСО генерал-лейтенант Красной армии Н.И. Трубецкой, 1890 г. р., добросовестно выполнял свои должностные обязанности, то, глядишь, сегодня был бы в списке маршалов и генералов Победы Великой Отечественной войны 1941–1945 годов. Как его предок, воевавший в Отечественной войне 1812–1814 год…)

Были, правда, и вчерашние штабс-капитаны Василевские, штабс-капитаны Толбухины из крестьян, или подполковники Шапошниковы и сотни им подобных подпоручиков Антоновых «из дворян», В.И. Кузнецовых из рабочих и Говоровых «из белых»… Но, впрочем, разбор «родословных» предателей Родины не является темой данного исследования.

Есть еще и такой «нюанс» в «деле Павлова»: и он сам, и командующий Киевского Особого военного округа генерал Кирпонос в Первую мировую побывали в немецком плену, как и подпоручик Тухачевский. Есть подозрения, что как минимум тот же Тухачевский еще тогда слишком тесно «сдружился» с немецкой разведкой.

А ведь был один округ, в котором приведение в повышенную боевую готовность на основании Директив НКО и ГШ от 13–18 июня и в полную — в ночь на 22 июня состоялось вполне успешно. Что это за округ, в котором, как и на флоте, смогли буквально за пару часов привести войска в боевую готовность сразу по получении «Директивы № 1», в котором вовремя дали «сигнал боевой тревоги» — в следующей главе.

И напоследок еще раз вернемся к резунам, что считают данные Директивы подтверждением «агрессивных планов Сталина по нападению на Гитлера и всю Европу». Если принять эту версию и признать, что данные Директивы были отправлены в западные округа, чтобы войска изготовились к нападению, а не к обороне, то действия Павлова и ему подобных следует признать «подвигом в защиту мира и свободы»! Эти смелые генералы, оказывается, боролись со сталинской сатрапией и пытались своими действиями спасти мир от большевистской угрозы. Однако резуны не слишком стремятся ссылаться на Директивы НКО и ГШ от 10–12 и тем более от 18 июня как на «доказательство» подготовки Сталиным нападения на Германию и Европу — эти документы портят им всю обедню. А есть еще те самые «пять вопросов от Покровского», которые поклонники В. Резуна также особо стараются «не замечать» и которые одним из первых поднял для изучения исследователь Ю.И. Мухин. Эти вопросы, как и знаменитая «Директива № 1», самим своим текстом показывают, что перед 22 июня 1941 года отдавались некие приказы, и те, кому были заданы эти «пять вопросов», должны были четко ответить, когда они данные команды получали, от кого, как и какие меры приняли для их выполнения. Вопросы эти были достаточно четкие и прямые, почти как вопрос для студентов-двоечников — «уж не в вольтах ли измеряется напряжение?».

В 1989 году в «Военно-историческом журнале», в номерах 3 и 5, были опубликованы ответы на вопросы № 1 и № 2 (а также частично на вопрос № 3) — На вопрос о «пушках в лагерях», вопрос № 4 и вопрос № 5 ответов нет. Но на все эти вопросы генералы успели ответить еще при Сталине, кое-кто — прямо у расстрельной стенки. Однако при Хрущеве все виновные в трагедии 1941 года были «реабилитированы» и названы «героями», а ответы на опасные «Вопросы» сданы в Архивы Министерства обороны и до сих пор недоступны для изучения и опубликования в полном объеме.

В 1989 году публиковались ответы комдивов, комкоров и генералов из штабов округов. Но нет ответов таких командующих, как Рокоссовский, ставших после войны маршалами. Видимо, ответы таких людей ВИЖ не рискнул публиковать — очень уж неудобными могли оказаться показания некоторых генералов и маршалов, данные сразу после войны, в основном еще при жизни Сталина, когда врать о ВОВ еще боялись или не умели и не собирались. Но даже анализ того немногого, что было опубликовано — если анализировать, имея перед глазами сами вопросы, — дает много интересного. И информацию о существовании «Приказа ГШ от 18 июня 1941 года» следует искать именно в ответах генералов на «Вопрос № 2», особенно — в ответах тех, кто стал после войны «маршалами Победы». Ведь именно среди них большинство таких, кто почему-то оказался в боеготовом состоянии перед 22 июня. Вряд ли публикаторы ВИЖ в 1989 году дошли бы до высших чинов, но даже то, что могло проясниться из ответов комдивов и комкоров, видимо, испугало кое-кого.

Подробнее все эти вопросы, с ответами генералов западных округов на них, будут разобраны в следующей книге о 22 июня, а пока стоит рассмотреть другой, не менее важный вопрос. Изучим «каноны» и «апокрифы» «Директивы № 1» от 21 июня 1941 года.


Примечания:

1

Симонов Михаил Ефимович (1889–1938) — дивизионный комиссар, секретарь центральной партийной организации Наркомата обороны СССР и заместитель начальника Административно-мобилизационного управления РККА. Арестован 10 февр. 1938 г. по обвинению в участии в военно-фашистском заговоре. 25 авг. 1938 г. Военной коллегией Верховного суда СССР осужден по ст. 58–16, 58–8 и 58–11 УК РСФСР к высшей мере наказания. Определением Военной коллегии Верховного суда СССР от 10 мар. 1956 г. приговор Военной коллегии Верховного суда СССР от 25 авг. 1938 г. в отношении Симонова М.Е. отменен и дело прекращено за отсутствием состава преступления.

2

Батенин Виктор Николаевич (1892–1940) — комбриг, старший руководитель кафедры оперативного искусства Военной академии Генерального штаба РККА. Арестован

20 июл. 1938 г. по обвинению в участии в «военно-фашистском заговоре». 27 янв. 1940 г. Военной коллегией Верховного суда СССР осужден по ст. 58–16, 58–8 и 58–11 УК РСФСР к высшей мере наказания. 28 мар. 1957 г. Военной коллегией Верховного суда СССР полностью реабилитирован посмертно.

3

См. документы № 378, 379,408,435,436.

4

юрист. В 1926–1948 гг. — председатель Военной коллегии Верховного суда СССР, одновременно в 1935–1948 гг. — заместитель Председателя Верховного суда СССР.)

5

Эти показания не публикуются

6

Копец Иван Иванович (1908–1941) — генерал-майор авиации, Герой Советского Союза (1937 г.). Участвовал в испанской национально-революционной войне 1936–1939 гг. Участник советско-финляндской войны 1939–1940 гг., командовал ВВС 8-й армии. В 1941 г. — командующий ВВС Западного Особого военного округа, с начала войны — командующий ВВС Западного фронта. Покончил жизнь самоубийством 23 июня 1941 г.

7

Таюрский Андрей Иванович (1900–1942) — генерал-майор авиации, заместитель командующего ВВС Западного фронта. Арестован 8 июля 1941 г. по обвинению «в преступной бездеятельности в руководстве ВВС Западного фронта». 13 февраля 1942 г. особым совещанием при НКВД СССР осужден «за бездействие, проявленное по руководству военными операциями» к высшей мере наказания. Определением военного трибунала МВО от 24 марта 1958 г. постановление Особого совещания при НКВД СССР от 13 февраля 1942 г. в отношении Таюрского АИ. отменено и дело прекращено за отсутствием состава преступления.

8

Оборин Степан Ильич (1892–1941) — генерал-майор, командир 14 механизированного корпуса. Арестован 8 июля 1941 г. по обвинению «в нарушении воинской присяги, проявленной трусости и преступной бездеятельности». 13 авг. 1941 г. Военной коллегией Верховного суда СССР осужден по ст. 193–17. п. «б» и 193–22 УК РСФСР к высшей мере наказания. Постановлением Пленума Верховного суда СССР от 11 янв. 1957 г. приговор Военной коллегии Верховного суда СССР от 13 авг. 1941 г. в отношении Оборина С.И. отменен и дело прекращено за отсутствием состава преступления.

9

Сандалов Леонид Михайлович (1900–1987) — генерал-полковник (1944). С 1940 г. — начальник штаба 4-й армии. В июле-нояб. 1941 г. — начальник штаба Центрального и Брянского фронтов, с дек. 1941 г. — начальник штаба 20-й армии. С сент. 1942 г. — начальник штаба Брянского, с окт. 1943 г. — 2-го Прибалтийского, с апр. 1945 г. — 4-го Украинского фронтов. С июля 1945 г. — начальник штаба Прикарпатского военного округа, в 1946–1947 гг. — заместитель начальника Главного штаба Сухопутных войск, он же начальник Управления Главного штаба, в 1947–1953 гг. — начальник штаба — первый заместитель командующего войсками Московского военного округа. В 1953–1955 гг. — в распоряжении министра обороны СССР. С сент. 1955 г. — в запасе.

10

Фоминых Александр Яковлевич (1901–1976) — генерал-майор. В июне-июле 1941 г. — член Военного совета Западного фронта. С июля 1941 г. — военный комиссар 124-й стрелковой дивизии, с окт. 1941 г. — военный комиссар тыла Юго-Западного фронта. В нояб. 1941 г. — авг. 1942 г. — член Военного совета 39-й армии, с нояб. 1942 г. — член Военного совета Северной группы войск Закавказского фронта, в янв. — нояб. 1943 г. — член Военного совета Северо-Кавказского фронта. С нояб. 1943 г. — член Военного совета Орловского военного округа. После войны — на политической работе в Советской армии.)

11

Попов Василий Степанович (1894–1967) — генерал-полковник (1944), Герой Советского Союза (1945). С 1939 г. — командир 28-го стрелкового корпуса, с сент. 1941 г. — заместитель командующего 50-й армией, с февр. 1942 г. — командующий 10-й армией, с апр. 1944 г. — заместитель командующего 1-м Белорусским фронтом. С мая 1944 г. — командующий 70-й армией на 1-м и 2-м Белорусских фронтах. После войны, в 1945–1947 гг., командовал армией. В 1947–1957 гг. — начальник курсов усовершенствования командиров стрелковых дивизий и начальник факультета Военной академии им. М.В. Фрунзе. С 1958 г. работал в Генеральном штабе Вооруженных Сил СССР. С 1959 г. — в отставке.

Оглавление


Источник: http://www.xliby.ru/istorija/kto_prospal_nachalo_voiny/p5.php

X

Как отреставрировать своими руками кухонный гарнитур

Как отреставрировать своими руками кухонный гарнитур

Как отреставрировать своими руками кухонный гарнитур

Как отреставрировать своими руками кухонный гарнитур

Как отреставрировать своими руками кухонный гарнитур

Как отреставрировать своими руками кухонный гарнитур

Как отреставрировать своими руками кухонный гарнитур

Рекомендуем почитать: